Анекдоты прошлого столетия. [Извлечение из книг Шерера] // Русский архив, 1877. – Кн. 3. – Вып. 10. – С. 280-292.

 

Анекдоты прошлаго столетия

 

В Русских присутственных местах существует обычай обогащаться довольно странным образом. В них хранятся векселя, денежные документы, а также жалобы на медленность делопроизводства. Все это валяется в пыли до тех пор, пока заимодавцы не дадут согласия поплатиться частью получения. Если же они станут грозить жалобами, или более догадливые должники успеют расположить Магистрат в свою пользу, то архив попросту поджигается. Пожар 1773 года, разоривший в Москве множество семейств, совершенно безнаказанно для судей, произошел, без сомнения, от этой причины.

К тому же способу прибегли обремененные долгами чины Адмиралтейства в Петербурге. Когда ударили набат, и народ с гвардейским полком бросился тушить пожар, то двери Адмиралтейства оказались запертыми, и всем пришлось быть только зрителями бушующаго пламени. Поджигатели, торопливо побросав в Неву счета со всеми бумагами, которыя могли их изобличить, обратили все усилия на спасение якорей, которым меньше всего было опасности сгорать. Императрица, когда ей доложили о том, принуждена была ограничиться смехом и сказала виновникам пожара: «Теперь, господа, ваши долги заплачены, и всякое сомнение в том вы смело можете называть выдумкою».

 

*

Главнокомандующий войсками в Польше, генерал Веймарн (на котораго кроме того было возложено одно щекотливое поручение) заметил, находясь в Петербурге, что из его спальни пропала шкатулка с дорогими вещами, подарками разных государей, и денег 1500 рублей. После безуспешных розысков, он заподозрил своего секретаря Гейдемана. Сначала Веймарн ласково обратился к нему с следующими словами: «Милый Гейдеман признайся, тебе известно, кто украл мою шкатулку». Оскорбленный Гейдеман возражал и клялся, что не способен ни на вероломство, ни на мошенничество. Тогда Веимарн три раза наказывал его батогами, но желаемаго признания не добился. В отчаянии и ярости, Гейдеман, на глазах у Веймарна, распорол себе живот перочинным ножем. На другой день шкатулка нашлась в каретном сарае, и вором оказался канцелярист. Тогда строгий надзор за Гейдеманом был отменен, и Веймарн думал, как бы замять дело. Но Гейдеман попросил сведущаго человека написал жалобу Императрице, которую и подал чрез одного статс-секретаря. Возмущенная таким поступком, Императрица послала эту жалобу Петербург-

1) См. выше стр.   166.

 

 

281

скому обер-полицеймейстеру Чичерину, при собственноручной записке следующаго содержания: «Николай Иванович! Посылаю вам прилагаемую жалобу, чтобы вы немедленно разследовали дело и донесли мне. Если подобныя жестокости совершаются в столице, на моих глазах, то что же могут позволять себе за 500 верст от меня?" Чичерин от души был бы рад добросовестно исполнить свою обязанность, по это было трудно по отношению к генералу с большим весом и связями, известному по своим заслугам, исполнявшему важнейшия поручения. Веймарну удалось заманить Гейдемана к себе, и он заставил его отказаться от жалобы, обещая за это тысячу рублей. В сопровождении солдат, с саблями на-голо, отправлен он в карете формально совершить мировую. Но по возвращении домой Веймарн отдал ему только 600 рублей, Императрице же донесли, что Веймарн вполне удовлетворил своего секретаря за нанесенное ему оскорбление.

 

*

Петр I-й, заметив влияние на солдат хоровой военной музыки, вознамерился ввести ее в свои войска; но, не имея ни инструментов, ни капельмейстеров, он дал своим гвардейцам маленькие органчики, взятые из разных церквей в Ливонии. Это была первая духовая музыка в Русской армии.

 

*

В последнюю болезнь свою, Петр I-й с сожалением вспоминал о том времени, когда искал завоеваний и горько упрекал себя за пролитую в боях Русскую кровь. Он испытывал страшныя угрызения совести; ему мерещились казни, которым подвергал он членов своего семейства, и он плакал по сыне своем Алексее. Петр воскликнул: «Надеюсь, что Господь будет милосерд ко мне за то добро, которое я сделал для своего государства». Петр озаботился, чтобы все долги его были уплачены, прежде нежели он испустит дух, и велел в тоже время выпустить на волю всех заключенных.

 

*

Однажды, в большую стужу, Петр ожидал в Сенате Польскаго посланника, которому была назначена аудиенция. С прибытием его, в двери пахнуло холодом. Почувствовав это, царь огляделся вокруг себя и, заметив на вице-канцлере Головкине громадный парик, стащил его и накрыл им себе голову. Петр выслушал посланника в этом странном уборе, которому, в течении всей аудиенции, служила забавным контрастом лысая голова вице-канцлера.

 

*

Петр любил слушать проповеди Лютеранскаго пастора в Ревеле. Однажды, будучи в церкви, он поместился за скамьею бургомистра, который был в прекрасной шубе и меховой шапке; Петр, будучи с непокрытой головою и чувствуя холод, вышел наконец из терпения, снял с бургомистра шапку и в ней дослушал пастора, после чего, уходя, возвратил шапку, не сказав ни слова.

 

*

Ревельское дворянство наперерыв старалось выразить Петру свою признательность, давая в честь его разнаго рода празднества. Между прочими по-

 

 

282

желала угостить царя и госпожа Бистром. Узнав, что любимым его кушаньем были раки, приготовленные особенным образом, она подала ему их. Петр принялся за это блюдо, когда Менщиков, бывший с ним в Ревеле в качестве денщика, подошел и сказал ему хотя на ухо, но так что Бистром слышала: «Можно-ли есть по стольку в стране, только-что завоеванной и у таких людей, которым, может-быть, и небезопасно доверяться вполне». Петр, не говоря ни слова, встал, схватил Менщикова за шиворот, вышвырнул из столовой и, усевшись, принялся опять есть раки. Присутствовавшие замерли от страха. Испуганная Бистром бросилась Петру в ноги: «Государь, воскликнула она, я не боюсь конечно, чтобы раки могли повредить вашему величеству; но то сильное волнение, в котором мы только-что вас видели, может подействовать на вас. Умоляю, простите меня; но было-бы жестокою несправедливостью меня подозревать....» — «Не бойся, перебил Царь, поднимая ее; я так искренно убежден в расположении ко мне Ревельцев, что останусь ночевать у любаго из них. Этот, прибавил он, указывая на Менщикова, и другие мои придворные не внушают мне такого доверия. С любым из ваших сограждан я буду чувствовать себя безопаснее, нежели с ними. Успокойтесь: я знаю с кем имею дело».

 

*

Петр I-й с детства был подвержен припадкам безотчетнаго страха. Он не мог владеть собою в таком состоянии, которое сопровождалось яростью, иногда-же разрешалось конвульсиями, искривлявшими ему рот и совершенно искажавшими лицо его. Последнее приписывали действию яда, даннаго ему в детстве. Когда конвульсии делались с ним в обществе, все потуплялись; потому что Петр не терпел, чтобы на него смотрели в это время и чем-нибудь заявляли, что происходящее с ним замечено. Если-же конвульсии усиливались до чрезвычайной степени, то царский повар спешил изжарить сороку вместе с перьями и внутренностями и стирал в порошок, прием котораго помогал Государю.

 

*

Однажды Петр I-й отдал в поправку жившему в Петербурге ювелиру Рокентину императорскую корону и некоторыя другия очень ценныя вещи. Хотя Рокентин был иностранец, но Петр поручал ему эту работу, потому что всем была известна чрезвычайная его набожность. Так как Рокентин жил на Васильевском острову, окруженном лесами, то Петр предложил ему стражу; но, поблагодарив царя, Рокентин пожелал удалиться без провожатых. Прежде нежели он возвратился к себе, у него уже созрел план, как завладеть полученными драгоценностями. Он зарыл их у себя под порогом, затем пошел в лес и привязал себя к дереву, предварительно наставив себе синяков. На другой день проходящее отвязали его. С ними вместе Рокентин отправился к Царю и жаловался, что его ограбили. Петр, не будучи легковерен, предложил ему на выбор: или сознаться в краже, за что обещалось прощение, или подвергнуться допросу. Ювелир отдался пыткам и твердо их переносил. Тогда приказано было духовному лицу исповедыо добить-

 

 

283

ся его признания. Но и это не помогло.—«Я вижу, сказал Петр пастору, что придется привезти из Риги моего Брюнинга, чтобы он поучил тебя, как обращаться с лицемерами». Брюнинг был супер-интендентом лютеранской церкви в Риге. Он соединял большия способности с красивою наружностью и умением прекрасно говорить. Петр, отличавший его между всеми Ливонцами (a это значило немало), разсказал ему, чего требуется от Рокентина и велел посулить прощение, если он сознается. Брюнинг всячески распрашивал ювелира и допытывался от него правды. Наконец, он вдруг сказал: «Ты спрятал украденное под порогом своего дома».—«Да, да!» воскликнул ювелир, считая себя уличенным, «именно в том самом месте». Брюнинга отпустили, одарив и осыпав похвалами в присутствии собраннаго духовенства, которое Царь укорял в невежестве, лени и неспособности; Рокентин-же был сослан на всю жизнь в Сибирь.

 

*

У Русских еще существует устная исповедь. Петр I-ый, отменивший устаревшие гражданские и церковные, обычаи 1), сохранил этот, считая его полезным для государства и в особенности для себя. Духовным Регламентом он предписал, чтобы священникам приносилась исповедь даже в самых помыслах совершить что либо дурное. Если злоумышлялось против Государя и его семейства, или-же против выгод и славы государства и если священник имел основание предполагать, что, не взирая на покаяние, исповедник может впоследствии привести свой помысл в исполнение: то он обязан был немедленно его задержать и, явившись вместе с ним, обвинить перед судом. А коль скоро священник не был с доносом, и злодей, изобличенный в преступном замысле, заявлял, что исповедывался ему, то обоих их ожидала тяжкая кара. В 1720 году Петр приказал обезглавить священника, который, узнав на исповеди о намерении одного несчастнаго посягнуть на жизнь Императора, донес об этом спустя год, и то по злобе на своего духовнаго сына, с которым разсорился. В 1722 году князь Менщиков послал одного Петербургскаго священника с важным и тайным поручением в Москву. Этого погубил какой-то негодяй, признавшийся на допросе, между другими преступлениями, в давнишнем намерении умертвить Императора, о чем сказал на исповеди этому самому священнику, а тот не донес. Хотя Петр и ценил способности этого священника, но приказал отрубить ему голову и выставить на столбе на главном Московском рынке 2).

 

*

В 1697 году, будучи в Кенигсберге, Петр увидал из окна гостинницы старых солдат, державших караул в этом городе. Он приказал своему гвардейцу затеять ссору с одним из этих почтенных ветеранов. Русский без труда сбил с ног того, к которому привязался, за что и был щедро награжден царем. Но узнав, спустя несколько дней, что ме-

1) Иностранец считает  святую исповедь обычаем! П. Б.

2) Это напоминает увещания Иезуитов  Дмитрию Самозванцу   принижать всячески белое духовенство и постараться, чтобы при домовых церквах были крепостные священники.           П. Б.

 

 

284

стный Магистрата возбудил уголовное преследование за эту проделку, Петр счел за лучшее сократить свое пребывание в Кенигсберге.

 

*

Генерал Гейне (Неупе), Поляк, в бытность свою в Петербурге, выиграл у Менщикова 4000 червонцев. Раздраженный этим, Менщиков наговорил ему дерзостей. Честный и прямодушный Гейне не мог вынести обиды. «Заметьте, князь, сказал он ему, что я такой-же дворянин, как и вы, даже может быть почище вас; поэтому я в праве требовать удовлетворения». С тех пор Менщиков не мог выносить присутствия Гейне. Он имел низость наябедничать на него Царю, а Петр, в странном и безтактном потворстве Менщикову, сослал Гейне в Сибирь, тогда как сей последний не состоял на Русской службе.

 

*

Во время последней болезни Петра I-го, чтобы развеселить и разсеять его, придумывали разныя забавы, из которых некоторыя были недостойны порядочнаго общества. Связывали, например, вместе до тридцати салазок на разстоянии сажени друг от друга. На них сажали простых людей, которым приходилось, держась за салазки обеими руками, скорчиваться до такой степени, что они упирались коленями себе в подбородок. В первыя санки впрягали гуськом шесть лошадей и пускали в скачь. Пока неслись по прямой улице, зрелище было забавно; но если уклонялись от прямаго направления, или повертывали в другую улицу, то многия салазки, особенно последния, налетали на остальныя или на угол поворота и опрокидывались. Вывалившихся подвергали разнаго рода штрафам, не взирая на полученные ушибы и увечья.

 

*

Петр I-й собирался с Екатериною ехать морем из Петербурга в Ревель. Он брал с собою хирурга Лестока (впоследствии графа и тайнаго советника) и камергера Жонсона, сына одного архитектора в Ливонии, женатаго на г-же Медем, которая три раза расходилась с мужем и жила отдельно от него в Ливонии, в Старом Салисе (Vieux-Salis). Накануне отплытия, Лесток и Жонсон, заметив царскаго шута Тюринова, крепко спавшаго на палубе, перемигнулись и съиграли с ним следующую штуку. Тюринов носил длинную бороду, которую они накрепко присмолили ему к груди. Проснувшись, шут завопил и разбудил Царя. Петр вскочил взбешенный, схватил канат и бросился на крики. Шалуны, услыхав его шаги, попрятались. Первым попался Царю на глаза Араб Ганибал и был отхлестан не на шутку. За обедом Лесток и Жонсон, глядя на несчастнаго Ганибала, не могли удержаться от смеха. Петр узнал, чему они ухмыляются, сам расхохотался и сказал Арабу: «Я поколотил тебя напрасно; за то, если в чем-нибудь провинишься, напомни мне, чтобы тебя простить». Таких случаев представлялось немало, и Ганибал долго пользовался терпением Государя.

 

*

Когда Карлу ХП-му   говорили, что   соперник   его  строит города и крепости в завоеванной   у  него   стране, то он   обыкновенно отвечал, как

 

 

285

человек, не сомневающийся в своем  счастьи:   «Пусть  строит;  я  успею разрушить».

 

*

Еслибы Петр I-й не так упрямо предался мысли основать столицу свою в Ингрии, то указания одного Финскаго крестьянина, который служил ему шпионом во время Шведской войны, отвратили-бы его от этой мысли. «Государь, говорил ему этот человек, вы не должны строить здесь города. Рано или поздно, если не сами вы, то наследники ваши раскаятся в этом. Через каждыя десять или по большей мере двадцать лет в этом месте бывают такия страшныя наводнения, что после них не остается в целости никакая постройка. Поговорите с знающими течение и устье Невы и те ветры, которые весною и осенью дуют против ея волн; спросите тех, которым известен ея уровень, и вы мне поверите. Вы также намерены построить порт в этих местах; но корабли ваши погниют в нем в скором времени».

 

*

До Петра I-го, вступающим в брак не дозволялось видъться раньше свадьбы. Петр издал указ, которым, к великой радости молодежи, повелевалось, чтобы венчание не совершалось ранее шести недель после перваго свидания жениха с невестою и притом не иначе, как после гласнозаявленнаго ими согласия на брак.

 

*

Желая дать какой-нибудь знак отличия своим шутам, которых у него было свыше шестидесяти, Петр I-й учредил для них ленту «золотой шпоры», которую они носили на третьей пуговице. Каждая такая лента стоила им 60 рублей. Как-то прежде Петр приказал написать портреты со всех своих девяноста девяти шутов и повесил их в большой дворцовой зале, оставив место для сотаго. Портреты были размещены сообразно прирожденным и приобретенным качествам своих оригиналов. Между ними был особый отдел и таких, которые принуждены были одеться шутами за провинности по службе. Царь любил забавляться с шутами; в веселыя минуты он давал им разные титулы и звания. Так в Москве один из них был провозглашен царем Самоедов. Церемонию коронования отпраздновали с большим великолепием. Двадцать четыре Самоеда, с целым стадом оленей, явились на поклонение к своему новому царю. Другому шуту Петр подарил остров Даго и велел изготовить грамоту на владение им. Когда, по смерти Петра, пожалованный стал требовать острова, то ему отказали, на том основании, что грамота была неудовлетворительная: ибо Петр, вместо государственной печати, приложил к ней рубль.

 

*

По договору, заключенному между Русскими и Турками на Пруте, последние выговаривали себе право розыскать среди Русской армии Молдавскаго князя Кантемира, предавшаго эту область в руки Русских. Узнав об этом. Петр I-й поспешил призвать Кантемира к себе и стал убеждать его добровольно отдаться в руки врагов, что могло-бы, полагал он, смягчить их злобу. Но, хорошо зная ожидавшую его участь, Кантемир не со-

 

 

286

гласился. Обрившись и переодевшись в Немецкое платье, он спрятался в кухонном фургоне царскаго повара Фельтена. Таким образом Кантемир избежал казни, которая неминуемо постигла бы его у Турок.

Кантемир начал переводить разноцветныя бумаги, найденныя в больших свертках близ Каспийскаго моря, в развалинах древняго города «Маджары» и в окрестностях Самарканда, отечестве знаменитаго Тамерлана; но смерть постигла его за этою работою, плоды которой были бы драгоценны для ученых.

 

*

По мнению Петра I-го, вернейший   способ для   достижения превосходства в политическом отношении состоит в наилучшем управлении своими финансами. Он с неудовольствием   взирал  на  некоторых из приближенных своих, живших гораздо   выше   средств. Позвав  одного  такого к себе в кабинет, Петр дружески спросил его, сколько он ежегодно проживает. Князь, которому об этом пришлось подумать впервыя, извинялся незнанием и просил позволения послать за своим управляющим, который один знал его дела. «И так ты  не  знаешь, сказал Царь, сколько тебе требуется на прожиток. Посмотрим однако, не сможем-ли разсчитать сами; несколько сот рублей больше  или меньше разницы не составят». Уселись считать. Петр начал подробно отмечать, что стоят  князю лошади, люди, одежда и т. д. Сложив все это, князь   испугался   и не знал, что сказать, «Теперь, продолжал Царь, посчитаем доходы». Сумма последних не достигала и половины суммы расходов. Тогда Петр, гневно взглянув на князя и   не дав ему вымолвить слова, схватил его за волосы и, по  обыкновению, так избил палкою,   что   несчастный потом   несколько дней не мог пошевелиться ни одним   членом. «Пошел  теперь,  крикнул Царь,  и считай таким-же манером твоего управляющаго. Этим уроком научитесь оба, что издержки никогда не должны превышать получения и что всякий живущий на чужой счет есть плут, одинаково  подлежащий наказанию, как и вор, крадущий мои деньги, или   как  злостный   банкрот, котораго по нашим законам  ссылают   в каторгу». История гласит, что  разсказанный случай произвел большой переполох в домах многих вельмож, которые побаивались царской арифметики.

 

*

Деятельный гений Петра обнимал все, от высших политических соображений до простых мелочей. Если он видел что-нибудь в первый раз, то с чрезвычайным любопытством старался изучить виденное основательно, и если то было делом рук, то непременно хотел сделать тоже сам. Во время своего путешествия, увидав в одном публичном месте фокусника, Петр долго смотрел на его штуки. Особенно поразила его ловкость, с которою фокусник вырывал зубы то ложкою, то при помощи шпаги. Удивление Петра перешло в страстное желание проделывать тоже самому. Он стал учиться у шарлатана и, спустя несколько минут, был настолько-же искусен, как его учитель. И горе было тем, которые потом жаловались на зубную боль!

 

*

Узнав, по своем возвращении в Петербург, о дурном поступке одного дворянина, Петр очень разгневался и немедленно потребовал его к се-

 

 

287

бе, вероятно для обычной расправы. Один из друзей провинившагося поспешил предуведомить его о грозившей беде и советывал постараться как-нибудь избежать перваго гневнаго порыва, который был особенно страшен. Виновный, зная, что Петр, при всей своей вспыльчивости, в душе добр и справедлив, счел за лучшее немедленно явиться к царю. Дорогою он придумал средство, как отвратить бурю. Он вошел к Петру без всякаго смущения, приложив к щеке платок. Петр ринулся на него с поднятою палкою, но, заметив платок, спросил: «что с тобой?»—«Государь, отвечал дворянин, со вчерашняго дня невыносимо мучаюсь зубами».— При этом рука, вооруженная палкою, опустилась, и выражение гнева исчезло с лица государева. —«Гнилой зуб у тебя?» спросил Царь —«Не совсем гнилой, но очень испорченный; болит часто и мучительно». — «Принести мои инструменты», приказал Царь. «Садись. Я вырву у тебя боль вместе с зубом. Зуб был извлечен, правда несколъко грубо, но довольно благополучно. Выслушав затем покорную благодарность пациента за оказанную ему милость, Петр стал его бранить за вину. Тот счел лучшим не оправдываться, бросился Царю в ноги и стал просить прощения. Петр пожурил его и с этим отпустил.

 

*

Петру донесли, что один офицер, по имени Матвей Олсуфьев, ослушался его приказаний. Позванный во дворец, Олсуфьев, действительно страдавший зубами, извинился, что явиться не может. Петр вторично велел его позвать, сказав, что вылечит его. Олсуфьев явился. Тогда, приказав ему сесть на пол и указать гнилой зуб, Петр, вместо больнаго, захватил здоровый и с такою силой, что трижды поднимал от пола беднаго Олсуфьева. Наконец, сломав этот зуб, Петр отпустил его, как наказаннаго достаточно.

 

*

Когда Императрица, супруга Петра I-го, разрешилась от бремени Петром Петровичем, Царь побежал в Адмиралтейство, чтобы возвестить об этом городу колокольным звоном. Так как это случилось в полночь, то Петр нашел Адмиралтейство запертым, и часовой окликнул его: «Кто идет?» — «Государь».—«Нашел что сказать! Разве его узнаешь теперь? Пошел прочь! Отдан строгий приказ не впускать никого». Петр забыл, что действительно отдал такой приказ. Слушая грубый ответ солдата, он внутренне радовался точному исполнению своих повелений. «Братец, сказал он, я действительно отдал такой приказ, но я же могу и отменить его; или как по твоему?» —«Тебе, вижу я, хочется меня заговорить, да не удастся: проваливай-ка, не то я тебя спроважу по своему». Царя это забавляло.—«А от кого ты слышал такое приказание?» — «От моего унтер-офицера».—«Позови!» Явился унтер-офицер. Петр требует, чтобы его впустили, объявляя, кто он.—«Нельзя, отвечает унтер-офицер: пропустить никого не смею, и будь ты действительно Государь, все равно не войдешь» —«Кто отдал тебе такой приказ?» —«Мой командир» Позови и скажи, что Государь желает с ним говорить». Является офицер. Петр обращается к нему с тем-же. Офицер приказал принести факел и, убедившись, что перед ним действительно был Царь, отпер двери. Не входя в объяснение, Петр прежде всего стал молиться и потом звонил с чет-

 

 

288

верть часа, собственноручно дергая веревку от колокола. После этого, войдя в казарму, он произвел унтер-офицер в офицеры, офицера в командиры, а последняго повысил чином. —«Продолжайте, братцы, сказал он уходя, также строго исполнять мои приказания и знайте, что за это вас ожидает награда».

 

*

В царствование Петра раскольничий поп, по имени Фома, вздумал открыто проповедывать в Москве против поклоненья святым и против многих других догматов господствующей веры. Духовенство собором увещевало его отречься от своих лжеучений. Фома не только не внял этим увещаниям, но, войдя в день св. Алексея в церковь с топором, изрубил в куски образ этого святаго и еще образ Богородицы. Он повел было оправдательную речь, но был схвачен и заключен в тюрьму. Нарядили суд, который постановил, чтобы Фома держал над огнем правую руку, вооруженную топором, до тех пор, пока она не сотлеет, а затем чтобы его сожгли живаго. Фома твердо выслушал приговор; спокойствие не изменяло ему и тогда, когда рука его жарилась на огне. Брошенный на костер, он до последняго издыхания продолжал стоять на своем.

 

*

Между Poccией и Швецией долго велась ожесточенная борьба за Нарву. 1708 г. Русские осаждали ее безуспешно, но четыре года спустя взяли штурмом, как город, так и выстроенный на горе замок. Ожесточение Русских войск было при этом таково, что Петр, не в силах будучи остановить резню, собственноручно заколол многих из своих солдат. Наконец, утомившись этим, он вошел в один дом и бросил на стол окровавленную шпагу (которая сохранилась), воскликнув: «шпага эта обагрена кровью не Шведов, а собственных моих подданных, и этим я спас жизнь вашим соотечественникам». Когда привели коменданта, Петр дал ему пощечину, сказав: «Видишь резню? В этом виновато твое упрямство». Зная, что жители Нарвы тянут к Шведам и не доверяя им, Петр их выселил поголовно частью в Казань, частью в Астрахань; но, овладев вскоре остальною Ливонией, позволил выселенным возвратиться на родину.

 

*

Когда Екатерина I-я основала в С.-Петербурге, Академию Наук, между членами ея отличался профессор математики Гольдбах, впоследствии далеко пошедший по службе. Он принес-бы больше пользы науке, если-бы, спустя некоторое время по вступлении своем в Академию, не принял на себя обязанности прочитывать депеши иностранных дворов. Работа эта, недостойная такого ученаго, окончательно отвлекла его от Академии. Гольдбах отличался большими странностями. Подобно Месмеру, он верил влиянию одного существа на другое и не выносил, чтобы к нему подходили ближе известнаго разстояния, чтобы ели и пили после него, или дотрогивались-бы до чего нибудь из того, к чему он прикасался какою-либо частью своего тела. Остатки того, что он пил и ел, он сам выбрасывал за окно. В конце года он пересматривал свой гардероб, и все ненужное сжигалось в нарочно разведенном огне. Можно представить себе, как он боялся за-

 

 

289

разиться, во время своей работы над депешами.   Занимался он, с разрешения Императрицы, исключительно у себя в кабинете.

 

*

Насколько Петр I-ый ценил храбрость в бою, настолько же ненавидел поединки. Он не оправдывал их ничем, как-бы тяжко ни было оскорбление. «Неужели ты настолько глуп, сказал он одному из своих генералов, что железный клинок может, по мнению твоему, возстановить твою оскорбленную честь?» Если кто либо из офицеров являлся к Петру просить разрешения на поединок, то уходил жестоко побитый; за то не оставался безнаказанным и оскорбитель, котораго, смотря по степени вины, иногда с позором выгоняли из службы. В Москве Петру донесли на полковника Бодона, прапорщика Крассау, капитана Сакса и слугу последняго, что они нескольких человек убили на дуэли. Разследовав дело в продолжении нескольких часов, Петр приказал отрубить голову полковнику и повесить прапорщика. Что касается Сакса, то, благодаря покровительству Менщикова, он избежал казни, но был осужден на пожизненное тюремное заключение. Слуга Сакса получил тридцать ударов кнутом, от которых вскоре и умер. После такой суровой расправы поединки стали очень редки в России.

 

*

Петр I-й распределял свои занятия на все часы дня и строго следовал этому распределению. Вставал он очень рано, иногда в три часа и в течении нескольких часов занимался чтением; потом час или два точил, за тем одевался и занимался государственными делами, при чем вносил в свою записную книжку разныя заметки и записывал нужныя распоряжения. За этою работою следовала прогулка, состоявшая в посещении флота, литейно-пушечнаго завода, фабрик или строящейся крепости, всегда с записною книжкою в руках. В 11-ть часов, или несколько раньше, Петр садился за стол, с некоторыми лицами из своей свиты или с кем нибудь из придворных. Получаса было достаточно для обеда и такого-же времени для послеобеденнаго отдыха. Затем следовало посещение всех тех, которые утром были намечены в записной книжке. Петра видели по несколькоу минут то у генерала, то у плотника, у чиновника, или каменьщика. Петр посещал школы, особенно-же любил морское училище, где иногда присутствовал на уроках. Вечером Петр развлекался дружескою беседою, или посещал ассамблеи, где много пил вина, играл в шахматы, или затевал другия любимыя игры, преимущественно детския, как напр. жмурки. Охота, музыка и тому подобное развлечение не имели для него никакой прелести. Шахматы он любил как потому, что игра вошла при нем в обыкновение, так и потому, что он был очень искусен в ней. Если в обществе, где он находился в чрезмерно-веселом настроении от выпитаго вина, кто нибудь провинялся или раздражал его даже пустяками, то бывал бит жестоко. Менщиков и другие фавориты часто испытывали на себе тяжесть его руки. Спать ложился Петр в 9 часов, и с тех пор прекращалось всякое движение по улице, на которую выходила его спальня. Малейший шум пробуждал его, и этого особенно боялись.

 

 

290

*

Семейство Волковых получило известност в России. При Петре I-м один Волков былъ посланником в Константинополе, Париже и Венеции. Когда он возвратился в Петербург, Петр поручил ему перевести на Русский язык книгу о садоводстве. Волков был человек способный; потому-то, может быть, эта работа так и надоела ему. Часто он затруднялся переводом технических мест, для которых в Русском языке не находилось соответствующих слов. Утомленный таким неблагодарным трудом, он впал в меланхолию и зарезался. Другой Волков, достигший звания сенатора, имел несчастную способность во всем видеть смешную сторону и слабость разглашать свои язвительныя замечания. Он не щадил никого. Вынужденный признаться, что некто надворный советник Клингштедт просвещеннее его и выше в нравственном отношении, Волков дал ему кличку «коккинариум» и потешался, произнося ее на подобие петушинаго крика. Когда великий канцлер Бестужев-Рюмин был сослан и конфискованныя драгоценности его отданы были на хранение в Сенат, за императорскою печатью, то Волков, сломав печать, выбрал из них самые ценные камни и затем подделал печать как мог. Так как он поделился взятым со всеми, кто-бы мог на него донести, то не нашлось ему обличителя.

 

*

Один капитан, по имени Ушаков, был однажды послан из Смоленска с чрезвычайно важными бумагами к Киевскому коменданту. Пославший его генерал приказал доставить бумаги как можно скорее. В точности исполнив это, Ушаков подъехал к Киеву, когда городские ворота были заперты. Часовой просил подождать, пока губернатор пришлет ключи. Ушаков начал рвать и метать, разразился ругательствами на коменданта и часоваго, грозя гневом своего генерала, и полетел с бумагами обратно в Смоленск жаловаться на то, что ему не отперли ворот. Генерал арестовал Ушакова и предал военному суду, а сей последний изрек ему смертный приговор. Петр, по представлении приговора на его усмотрение, нашел поведение капитана слишком забавным, чтобы наказывать за то. Он помиловал осужденнаго, послал ему дурацкий колпак с шутовскою одеждою и зачислил его в штат своих шутов, в числе которых Ушаков и состоял до смерти своего покровителя.

 

*

Этот-же Ушаков должен был сопровождать Петра в его поездку по Саксонии. Петр приказал ему приготовиться в путь. Ушаков упросил состоявшего в свите аудитора написать для него следующее письмо к Царю: «Благодарю ваше величество за все оказанныя мне милости, но боюсь, что моим разсказам о них не поверят, без какого-либо доказательства. Полагаю, что наглядным подтверждением для сомневающихся была-бы лучшая лошадь из вашей конюшни» и пр. Петр улыбнулся, прочитав это шутовское послание, и подарил Ушакову лучшую лошадь. Такими путями Ушаков мало-по-малу скопил себе капитал более нежели в 20,000 рублей.

 

*

Петр был чрезвычайно вспыльчив и в первую минуту гнева наказывал жестоко. Если в минуту раздражения ему не удавалось излить свой   гнев,

 

 

291

то, успокоившись и придя в себя, он подчинялся голосу справедливости. Известно, что он был искусен в токарном мастерстве. Станок его помещался в особой мастерской, при которой состоял Андрей Нартов, токарный мастер и хороший механик (при императрице Анне был советником) и один ученик, котораго Петр любил за веселый нрав и прилежание. На обязанности последняго лежало снимать с Петра колпак при входе его в мастерскую. Как-то раз этот ученик вырвал нечаянно у Петра несколько волосков. Почувствовав боль, Царь выхватил свой охотничий нож 1), бросился за учеником и вероятно убил-бы его, если-б последний, зная вспыльчивость Петра, не успел во время убежать. На другой день, входя в мастерскую, Петр весело сказал Нартову: «Этот плутишка причинил мне таки порядочную боль, но конечно невзначай. Я рад, что он оказался осторожнее меня». Узнав от Нартова, что ученик не являлся, Петр послал за ним к его родным велев передать, что простил его; но и там его не видали. Тогда Петр приказал оповестить свое прощение по всем частям города. Беглец пропал, и с тех пор Петр не видал его никогда. Он убежал в одну деревушку близ Ладожскаго озера, откуда пробрался в Вологду, где под чужим именем выдавал себя за сироту, потерявшаго отца и мать и пришедшаго из Сибири. Там один стекольщик приютил его из сострадания и обучил своему мастерству. У него беглец прожил десять лет. Уже долго спустя по смерти Петра, он возвратился в Петербург и явился к прежнему хозяину, который представил его в Дворцовую Контору. Его приняли как стекольщика. Этим мастерством он занимался при Анне и Елисавете.

 

*

Государственные преступники всегда очень строго наказывались в России. Иногда их заключали в особо устроенные склепы под монастырями. Царствования Анны и Елисаветы дают несколько таких примеров. В Валдайском Яковлевском монастыре, по дороге из Петербуга в Москву, я видел одного оставшагося в живых из сорока заключенных по приказанию любимца Елисаветы, Петра Ивановича Шувалова. Этот несчастный говорил мне, что единственною причиною своего заключения считает свое богатство, которым захотели воспользоваться его родные. В Соловецком монастыре на Белом море было много таких людей. Тех из них, на которых тяготели особенно важныя подозрения, бросали зимою в самые холодные погреба, где они томились в течении трех суток; потом разводили большие костры, и несчастные, мучимые жаждою, погибали от дыма и нестерпимаго жара. Такому ужасному мучению, по смерти Петра III-го, был предан Жуков.

 

*

Петр I-й, находясь в Кронштадте и утомившись дневными занятиями, лег отдохнуть и приказал часовому не впускать к себе никого. Пришел князь Менщиков. Имея свободный доступ к Царю во всякое время и разсерженный задержкою часоваго, Менщиков хотел войти силою. Часовой его от-

1) Петр всегда   имел при  себе охотничий нож,   когда не бывал в походе, или при исполнении своих воинских обязанностей.

 

 

292

толкнул и пригрозил, что пустит в него заряд. Раздраженный Менщиков поставил возле пажа и приказал доложить себе, когда Царь выдет. Петр встал, и Менщиков принес ему горькия жалобы на грубость часоваго. Петр приказал его позвать.—«Знаешь ты, кто это такой?» спросил Царь.— «Да, Государь: это князь Менщиков».—Правда-ли, что ты хотел ударить его прикладом?» —«И ударил-бы, как всякаго другаго».-«За что?» —«За то что он хотел войти вопреки приказанию вашего величества.» —«Хорошо. Принести три стакана водки. Ну, Менщиков, пей за здоровье этого молодца, который производится в унтер-офицеры». Менщиков выпил и думал, что этим отделался.—«Еще стакан, сказал Царь. Пей, Менщиков, за здоровье этого унтер-офицера, как за поручика». Менщиков повиновался с печальным лицем. — «Третий стакан, Менщиков: за здоровье этого капитана». Как ни горько показалось вино фавориту, он выпил и третий стакан; но этим дело не кончилось.—«Теперь, Менщиков, ступай и снабди новаго офицера всем нужным прилично его чину, чтобы через три дня он мог явиться ко мне в надлежащем виде; а впредъ не смей обижать тех, кто исполняет свой долг, или это (при чем Петр поднял трость) научит тебя твоему долгу». Обратясь к солдату, Петр прибавил: «а ты—молодец; исполняй всегда также строго мои приказания, и я этого не забуду».

 

                                                 (Окончание будет)