Анекдоты прошлого столетия. [Извлечение из книг Шерера] / Перевод И.В. Шпажинского // Русский архив, 1877. – Кн. 3. – Вып. 12. – С. 375-388.

 

 

 

 

Анекдоты прошлаго столетия 1).

 

Один крестьянин в Петербурге предсказал как-то весною, что в следующем Сентябре будет страшное наводнение, так что вода хлынет выше стараго дуба, росшаго между Невою и кафедральным собором в крепости. Предсказание это всех напугало и озаботило приисканием убежища от потопа. Петр I-й видел с горем, что большинство жителей его новой столицы готово покинуть ее при первом удобном случае. Объясняя это или интригою в среде своих приближенных, или тем, что в народе нашлись такие, которым надоело жить в отдалении от родины, Петр решился пресечь зло в начале. Первым делом он приказал срубить дерево, вызывавшее мысли о наводнении. Допросы, которым были подвергнуты многия лица, привели к открытию предсказателя. Это был один из крестьян, вызванных нарочно и разселенных по Финским деревням. Его посадили в крепость. В конце Сентября его привезли на то место, где лежал еще срубленный дуб, взвели на устроенныя для того подмостки и в присутствии народа, собраннаго по приказанию Царя, дали ему пятьдесят ударов кнутом. После наказания, народу было прочтено вразумление и предостережение противу пагубнаго суеверия и всякаго рода пройдошеств. По прежним примерам Петр знал, что предсказанное событие было возможно, но не допускал, чтобы кто бы то ни было мог его предвидеть.

 

*

По дороге из Нарвы в Ревель, почти верст за 100 от сего последняго, находится прекрасная Гальяльская церковь (Haljal), названная так по месту своей постройки. Между многими находящимися там Шведскими гробницами обращает на себя внимание одна, в которую в 1652 году положены были тела двух девиц Грот. Высохшия, желтыя, без запаха, тела эти вполне сохранились. Кожа их на первый взгляд походит на пергамент; растянутая пальцами, она чрезвычайно эластично сжимается опять. Внутренности трупов, должно быть, совершенно высохли, если не уничтожены вовсе. Петр I-й, остановившись в тех местах с своими войсками, не хотел этому верить:, но, удостоверившись и боясь, чтобы толки о чуде в среде суеверных солдат не наделали переполоха, нашел нужным пояснить своим генералам и офицерам естественныя причины этого явления. Кроме органических свойств тел, Петр объяснил их нетленность влиянием воздуха и песчанаго грунта.

1) См. выше, стр. 166 и 280.

 

 

376

*

Граф С. вышел из крепостных барона Тизенгаузена, наследники котораго до сего времени владеют местечком Везенбергом, бывшим некогда городком. Проездом через Ревель, я посетил вдову барона. Меня оставили обедать. Вот что я слышал за столом от баронессы: «Вы сидите на месте моего покойнаго мужа», сказала она. «В течении долгаго времени я помню, как сзади него стоял лакеем граф С., тогда еще наш крепостной. Поверите ли, что этот человек, который ничего ее может иметь против меня кроме разве того, что был моим крепостным, постоянно меня преследует. Он вводит меня в большия издержки на стряпчих и судей, по милости которых осталось немало вдов и сирот; старается взбунтовать против меня крестьян, внушая им, что они имеют права и привиллегии горожан, неподвластны мне и люди свободные; благодаря, наконец, его каверзам и козням, я у себя дома не могу быть спокойна даже за свою жизнь. Вот как он сделал свою карьеру. Бежав из моего Везенберга, он пробрался в Петербурга и там пристроился на службу при дворе императрицы Елисаветы. Сначала ему дали одну из низших должностей на кухне. Так как он отличался приятною наружностью и притом глядел здоровяком, то постепенно повышался на должностях придворнаго лакея, прислужника за императорским столом, старшего лакея, затем камер-юнкера, камергера и наконец гофмаршала. При восшествии на престол Екатерины II его уволили в отставку. И вот теперь он проживает в своих великолепных поместьях, одним из первых Русских вельмож».

 

*

Петр I-й исправно посещал общественное богослужение. Он не допускал, чтобы работали в воскресные дни и, даже в то время, когда особенно нуждался во флоте, позволял работать на верфи только по окончании божественной службы. Он часто говаривал: «кто забывает Бога и не исполняет заповедей Его, тот, сколько бы ни трудился, не сделает многаго, ибо не осенен благословением свыше».

Известно, что, желая ознакомиться с догматами разных исповеданий, Петр посещал их храмы и нередко вступал в духовныя беседы с католическими, реформатскими и другими духовными лицами. В тайне он благоволил к протестантству, с особенным вниманием слушал проповеди лютеранских пасторов и сетовал на то, что не мог внушить своему духовенству то простое и общедоступное понятие о нравственности, которое составляет сущность лютеранскаго вероучения.

Узнав однажды в Москве у протестантскаго пастора о дне, назначенном для причастия, Петр вошел в церковь среди проповеди, знаком пригласил присутствовавших не трогаться с места и, сев близ алтаря, внимательно дослушал проповедь. Когда запели причастный стих, Петр спросил книгу, где было замечено это место. Два пастора стали преподавать причастие. Петр подошел поближе, чтобы вслушаться в те слова, которыя они произносили при этом. По окончании богослужения, он долго беседовал с ними, выразил им свое удовольствие и обещал покровительство.

Петр требовал самаго строгаго благочиния в церквах и не терпел чтобы разговаривали во время богослужения. В тех церквах, которыя он

 

 

377

посещал, как-то: в придворной, св. Троицы и др., он завел особыя кружки, куда с разговаривавших собирались штрафы в пользу бедных. Замечать и докладывать о таковых поручалось доверенным лицам. Если попадались лица высокопоставленныя, то они должны были немедленно класть в кружку рубль; если же кто либо из простонародья, то Петр собственноручно бил виновнаго палкою, по выходе из церкви. В Александро-Невской лавре сохранился ящик, приделанный к стене еще в его царствование. К железной скобе, которая его обхватывает, публично приковывали тех, которые вторично попадались в разговорах во время богослужения или причиняли более важные без порядки в церкви.

 

*

По заключении мира в 1721 году, Петр I-й назначил посланником в Швеции Михаила Петровича Бестужева, в последствии графа и гофмаршала при дворе императрицы Елисаветы. Петр приказал ему явиться за последними приказаниями на другой день в четыре часа утра, предварительно же побывать у Андрея Ивановича Остермана, от котораго получитъ инструкции и в назначенный час привести Остермана с собою. Чтение инструкций заняло часть ночи, и Остерман сказал Бестужеву: «спать уже поздно, пойдем поужинаем и разсеемся пока».

В три с половиною часа они были в передней царя и нашли там только одного деньщика, котораго и просили доложить о себе. Деньщик отвечал, что Царь уже с полчаса как прохаживается по комнате, но что раньше назначеннаго времени доложить он не смеет. Пробило четыре часа. Бестужев и Остерман вошли. Царь был в коротком халате, толстом ночном колпаке 1) и чулках, спустившихся до туфель. Здравствуйте, сказал он вошедшим. Который час?»—Четыре часа.—«Просмотрел ли ты с Бестужевым», обратился Петр к Остерману, «те инструкции, которыя ему следует дать?»—«Да, Государь». —«А ты», спросил онъ Бестужева, «также прочитал и понял их?» —«Да, Государь». —«Не нашел ли в них чего нибудь неяснаго, не имеешь ли что спросить у меня?»—«Нет, Государь». Не доверяя этим ответам, Петр задал Бестужеву несколько вопросов, на которые тот отвечал вполне удовлетворительно.—«Действительно, ты понял, что должен сделать для пользы моего государства. Возьми записную книжку; я продиктую тебе, что ты сделаешь лично для меня; будь внимателен. Так как климат в Стокгольме почти такой же как в Петербурге, то я бы желал, чтобы ты прислал мне оттуда людей, сведущих в земледелии, хозяйстве и лесоводстве, а также плотников, каменщиков, искусных слесарей, оружейников, главным же образом умеющих хорошо делать ружейные замки, медников, стальных дел-мастеров и т. п.» Продиктовав все, Петр приказал Бестужеву перечитать записанное, чтобы поверить, не пропустил ли он чего нибудь. «Обо всем касающемся Иностранной Коллегии», сказал Петр, «ты можешь сноситься с нею; что-же до моих поручений, то будешь писать прямо ко мне. Пиши просто, без глупых формальностей, но пиши только дело, адресуя Петру Алексеевичу». (Бестужев всю жизнь, как драгоцен-

1) Внутри этот колпак был выложен полотном, потому что Петр много потел.

 

 

378

ность, хранил связку писем, полученных от Петра за время своего посланничества в Швеции). Отпуская его и пожелав счастливаго пути, Петр на прощанье прибавил: «Будь исправен и верен на трудном месте, которое тебе доверяется; не сомневаюсь, что ты оправдаешь мои ожидания, и тогда я позабочусь о твоем будущем; но если ты обманешь мои надежды, то будешь иметь во мне такогоже неумолимаго врага, как теперь имеешь благожелателя и друга. Ступай с Богом!» При этом Петр, по обыкновению, поцеловал его в голову.

 

*

Pyccкиe пишут еще по старинному, на коленях. По всей вероятности это заимствовано ими у Греков. По положению многих античных статуй можно заключить, что Греки имели эту привычку. Галиен говорит даже, что колени у человека предназначены Творцем именно для такого употребления. Отсюда, может быть, у них была пословица: бог в коленях. У Персов еще более странный способ писать: на левой руке, поднятой вертикально. Некоторые из них подкладывают под бумагу, для удобства, кожаный портфель; но большинство пишет прямо на руке.

 

*

Императрица Елисавета, выбрав себе в наследники герцога Шлезвиг-Гольштинскаго, сына сестры своей, приставила к нему воспитателей и учителей. Часто она приходила на его уроки в утреннем костюме и оставалась на них по нескольку часов. «Отцу моему доставляло большое удовольствие», говорила она, «навещать нас с сестрою и вникать в наши занятия. Он никогда не уходил от нас, не дав какого нибудь полезнаго совета. Он заставлял нас разсказывать что мы выучивали в течение дня и, выслушивая нас, он приходил в такое восхищение, что целовал и делал нам иногда xopoшиe подарки!»

Однажды Елисавета вошла к своему племяннику в то время, когда он занимался черчением крепости по методе Когорна. «Можешь убедиться на деле, как полезно знание» сказала она. «Припоминаю, как батюшка часто говаривал, что охотно-бы дал отрубить себе палец, чтобы перевоспитаться съизнова. На каждом шагу он убеждался в небрежении, с каким относились к его образованию. Однажды он удивил нас с сестрою, переведя страницу с Французскаго. Как вы счастливы, воскликнул он, что в молодости приобрели все те познания, которых мне недостает!»

На это можно-бы сказать Елисавете: если Петр до такой степени понимал пользу учения в детские годы, то отчего не попытался применить того-же к несчастному сыну своему Алексею?

 

*

Одного Русского царедворца за какую-то вину посадили в крепость. Петр I-й положил себе, что заключенник выйдет из нея не иначе, как под кнут на публичном месте. Императрица и знатныя особы, принимавшия участие в его судьбе, стали за него просить. Царь, разгневанный этим, запретил под страхом немилости обращаться с просьбами о прощении. Тогда ходатаи, не унывая, прибегли к следующей хитрости. У Царя была

 

 

379

левретка, которую он очень любил и которая была к нему чрезвычайно привязана. В его отсутствие, в ошейник собачки вложили прошение, дельно написанное. Когда Петр возвратился к себе, собачка, по обыкновению, бросилась ласкаться и прыгнула к нему на шею. Заметив бумагу, Петр выдернул ее, развернул, прочел и расхохотался. «И ты Лизка стала подавать челобитныя? Так как это первый раз, то быть по твоему!» Тот час же послан в крепость нарочный объявить заключеннику прощение Когда Лизка околела, из нея сделали чучелу и поставили в кабинете натуральной истории при Академии Наук.

 

*

В начале 1723 года Петр I-й почувствовал сильную боль в пузыре имевшую последствием задержание мочи. Об этом Петр сказал только одному из своих слуг, который обратился к знакомому шарлатану, Брабансону, бывшему тогда в Петербурге. Последний дал некоторыя, паллиативныя средства, которыми Петр и удовольствовался.

В начале лета 1724 года болезнь Петра усилилась. Тогда позвали доктора Блюментроста, который, видя, что положение больнаго серьезно, просил пригласить себе в помощь доктора Бидло из Москвы. Блюментрост не покидал комнаты больнаго в течении нескольких недель. Аптекарь Липгольд с хирургом Паульсоном безпрестанно приготовляли промывательныя и мягчительныя припарки. Искусный оператор, Англичанин Горн дважды вводил больному катетр, но мог извлечь влаги не более стакана Петр не вставал с постели сряду четыре месяца.

В Сентябре явилась некоторая надежда на выздоровление. Доктора успокоились; излияние у больнаго стало совершаться естественно. Тогда Петр вообразив себя вне опасности и в состоянии посещать разныя начатыя работы, приказал снарядить яхту и подвести ее по Неве к дворцу. Блюментросту послали сказать, чтобы он явился на берег с лекарствами и людьми, в которых может встретиться надобность, для сопровождения Петра в Шлиссельбург, где Царь хотел осмотреть работы по Ладожскому каналу (начатыя генералом Минихом). Блюментрост стал убедительно упрашивать Петра обождать еще некоторое время, но безуспешно. Тогда он запасся лекарствами и на всякий случай взял с собою Паульсона.

Осмотрев Ладожский канал и сделав нужныя распоряжения, Петр проехал в древний город Ладогу, оттуда в Новгород, затем в Старую Русу (на озере Ильмене) посмотреть, как исполняются последния его распоряжения относительно соловарен и освидетельствовать канал, который приказал прорыть для удешевления доставки необходимаго соловарням леса В этих разъездах Петр провел большую половину Октября. Тут погода изменилась к худшему, а с этим возобновились и его страдания.

5-го Ноября Петр возвратился в Петербург, но вместо того, чтобы засесть во дворце, отправился на Лахту. Там, увидав ставшее на мель гребное судно с матросами и солдатами, плывшими из Кронштадта, он послал к ним шлюпку; но, находя, что приказание его исполняется медленно, поехал на помощь в другой шлюпке сам, сошел по пояс в воду и возвратился очень довольный, что спас жизнь десяткам двум людей. Петр остался ночевать на Лахте, намереваясь отправиться на другой

 

 

380

день в Систербек; но, проведя ночь в страданиях от жгучей боли внизу живота, он вынужден был возвратиться в Петербург.

В Декабре болезнь приняла опасный вид и грозила воспалением. Блюментрост просил Императрицу созвать консилиум из всех Петербургских докторов. О состоянии больнаго сообщили Русским посланникам в Берлин и Гагу, чтобы узнать мнения Прусскаго доктора Штиля и знаменитаго Германа Боергавена (Boerhaaven), жившаго в Лейдене.

На Крещенье Петр, не чувствуя себя лучше, сделал на Неве смотр гвардии. Была оттепель, и Петр более получаса простоял на льду, поверх котораго бежала вода. После этого ему стало хуже, и 28 Января 1725 года он скончался в невыразимых мучениях. Из Лейдена и Берлина мнения консультантов не были еще получены. По вскрытии трупа, все части, прилегающия к мочевому пузырю, нашли пораженными гангреной, а сжимательную мышцу затверделою до такой степени, что ее нельзя было перерезать никакими хирургическими инструментами.

Боергавен смеялся над Петербургскими докторами, говоря, что Царя можно было спасти лекарством на пять копеек, и находил особенно странным, что за советом к нему обратились уже тогда, когда никакая помощь была невозможна. Русские медики, понимая всю справедливость мнения Боергавена, свалили причину смерти царя на шарлатана Брабансона, к которому яко бы Петр имел слепое доверие, и на собственную неосторожность больнаго. Брабансон, напуганный этим, исчез и неизвестно что с ним сталось.

 

*

Елисавета любила скорую езду. Зимою на дорогу из Петербурга в Москву она употребляла обыкновенно 48 часов. Ея сани, снабженныя печью и столиком для игры, запрягались двенадцатью лошадьми, каждая пара которых имела ездоваго. Главный кучер, очень искусный в своем деле, сидел рядом с другим, который правил. Сзади них помещалось несколько камергеров. Сани окружала кавалькада. Большую дорогу к проезду Императрицы выравнивали так тщательно, чтобы на ней не попадалось и комка снегу. Лошади, выставленныя везде за четыре недели до ея проезда, откармливались одним овсом. Лошадь, павшую в дороге, за которую Императрица платила, без потери времени заменяли другою. На случай, еслибы пали и все двенадцать, сзади имелась дюжина запасных лошадей. Перепряжка происходила моментально, при помощи мастерски приспособленных крючков. Ночью дорога освещалась смоляными бочками.

 

*

Елисавета была также поспешна в постройке своих дворцов, как и в путешествиях. Однажды, когда   она собиралась   в   Москву   ей   захотелось иметь там дворец проще и удобнее Кремлевскаго и притом одноэтажный. Немедленно отправили туда несколько тысяч корабельных мастеров. По данному плану работа закипела с ранняго утра продолжаясь ночью при свете факелов, и в 24 часа дворец был совершенно отстроен.

 

 

381

*

В царствование Елисаветы один лютеранский пастор, Финн, и православный священник, встретясь на улице, не хотели уступать друг другу дорогу. Тогда пастор, выхватив из кармана пистолет, стал им грозить священнику. Последний уступил дорогу, но, прибыв в Петербург, первым делом поспешил подать жалобу в Сенат. Разсмотрев дело, Сенат, с одобрения Императрицы, присудил: наказать пастора кнутом, в облачении, на всех четырех углах Петербурга. Этот приговор возмутил все лютеранское духовенство столицы. Оно поспешило предостеречь двор, что сочтет себя оскорбленным, если его сочлена подвергнут такому посрамлению. Дело взялись уладить Лесток с женою. Пригласив священника к себе, они стали склонять его помириться за денежное вознаграждение. Видя, что он не прочь, собрали для этой цели между знатью 500 рублей. Канцлер Воронцов один дал 100 рублей. Священник, удовлетворенный, успокоился, и приговор остался без исполнения.

 

*

Однажды Елисавета прогуливалась амазонкою по Екатериненгофу с великим герцогом Шлезвиг-Гольштинским. Им встретилась карета, в которой сидели дамы. Елисавета велела кучеру остановиться. Великий герцог, не отличавшийся вежливостью и любезностью, не трогался с места и ожидал, чтобы дамы подошли к ним. Видя это, Елисавета поспешила к карете, сама отворила дверцы и, высадив дам, сделала племяннику выговор за недостаток внимания и предупредительности, с которыми мужчина должен относиться к дамам.

 

*

Елисавета, будучи еще цесаревною, громко порицала ссылку, которой, как некогда в Риме, люди подвергались иной раз единственно за то, что прежде бывали любимцами. — «Ссылать в Сибирь!» восклицала она, «да это все равно что выбрасывать из человечества». Но судьба Остермана, Миниха, Левенвольда, Головкина, Менгдена и многих других людей доказала впоследствии, как легко, забыв добрыя понятия, следовать примеру осуждаемых и древних Римлян.

 

*

При дворе Елисаветы был некто Поляк Новицкий, прекрасно игравший на мандолине. Когда Польский король был при смерти, Новицкий попросил увольнения. Спрошенный о причине своего отъезда, он отвечал: «Я Польский дворянин и, как каждый из нас, надеюсь быть избранным в короли»— "Чем-же вы будете», спросили «его, если, как вероятно, вас не изберут в короли» — «В таком случае я преспокойно займу то место, которое теперь оставляю», отвечал Новицкий.

 

*

Принц Гессен-Гомбургский заслужил всеобщую ненависть. Однажды вечером, когда он проходил в старом замке по темному корридору, ему набросили на шею петлю. Принц благополучно высвободился из нея; но чтобы вторично не подвергнуться подобной случайности, уехал из Poccии в Берлин, где и умер. Принц этот не отличался достоинствами 1).

1) Это был брат   того, что оставался в России и женился на вдове князя Кантемира.

 

 

382

*

Когда пробовали орган в новой лютеранской церкви св. Петра в Петербурге, великия княжны Анна и Елисавета приехали в церковь. Анна сделала на этот орган значительное пожертвование, Елисавета-же ограничилась обещанием. Маленький доход с ея удела не давал ей возможности заплатить в то время сумму, которую она обещала внести. Пастор Нациус, знаменитый проповедник и не менее известный своею алчностию, сказал проповедь, в заключение которой благодарил Анну и других благотворителей церкви, назвав всех поименно. Это было сделано с очевидным намерением показать, что Елисавета не дала ничего. Крайне огорченная этим, Елисавета расплакалась тут-же, при всех. Нациус вынужден был на коленях просить у нея прощения, что не уменьшило его озлобления, овладевшего за ним и всеми прихожанами. Став Императрицею, Елисавета хотела закрыть лютеранскую церковь. Тогда прихожане сообща заявили, что церковь их выстроена не на коронныя средства и существует только их помощью, почему они и считают себя в праве воспротивиться ея закрытию. Настаивая на своем, Елисавета предложила им 40.000 рублей. Деньги были отвергнуты; при этом лютеране заявили, что, как глава государства, она может изгнать из России их религию, но не в силах воспрепятствовать им совершать богослужение в погребах. В дело вмешался Синод и склонил Елисавету согласиться на существование лютеранской церкви.

 

*

Госпожа Шмидт (умерла в царствование Екатерины II), воспитательница Русских придворных девиц, отличалась чрезмерною любезностию и ветрянностию. Страстно любя удовольствия, она вовлекала в них других, охотно брала на себя посредничество в любовных делах и руководила похождениями, не имевшими лично для нея никакого интереса. Елисавета поручила этой даме следить за привязанностями иностранных послов, а вместе с тем выведывать их дипломатическия сношения. Шмит, муж ея, слыл придворным сплетником. Супруги жили у Петербургскаго обер-полицеймейстера. Г-жа Шмидт была дружна с одною дамою, также жившею в доме обер-полицеймейстера и бывшею одних с нею нравов. Муж сей последней признавался публично, что дети его жены—не его дети, а Липмана, придворнаго Еврея, Бруга, врача при Кадетском Корпусе и герцога Антона-Ульриха.

 

*

Судя по тому, что Елисавета чувствовала отвращение к людям, подвизавшимся в роли придворных шутов, можно заключать, что она была человеколюбивее своих предшественников.

Известно, как любил их даже Петр Великий. Он возвел шутовство в особый род службы и многих завербовал в нее; Елисавета же не выносила, чтобы в ея присутствии потешались над кем нибудь. Она любила меткое словцо, сама очень мило шутила, но не оскорбляла никогда никого.

Правительнице Анне, которая была без сомнения добрее Елисаветы, нравилось, чтобы окружающие ее льстецы упражнялись в язвительных насмешках. Царствование Ивана Ш-го было временем глумления. Малейшая разсеянность, какой нибудь жест, словом все служило поводом к насмешкам неумолимых льстецов.

 

 

383

*

Елисавета запретила всякую переписку принцессе Ангальт-Цербстской, матери Екатерины II-й. На ея страсть вмешиваться в государственныя дела имели повод смотреть подозрительно. На одном придворном бале, великая княжна, дочь ея, заметив в углу графа Лестока, по обыкновению, разговаривавшаго с дамами, подошла к нему и сказала: «Я еще не танцовала с вами» и с этим бросила ему одну из своих перчаток, что служило знаком приглашения. Взяв перчатку, Лесток ощупал в ней бумагу. Чтобы спрятать ее в карман, не возбудив ничьего подозрения, Лесток сказал: «Если ваше высочество пожалуете мне другую перчатку, то я буду по крайней мере иметь хорошенький подарок для жены». Ему бросили и другую перчатку. Положив обе в карман и протанцовав, Лесток исчез с бала. Выходя, из предосторожности, он запрятал перчатки в свои панталоны; ибо, при тогдашних строгих порядках, всякий ежеминутно мог быть обыскан. Дома, достав что заключалось в перчатке, Лесток увидал, что это было письмо к Шведскому королю. Вскоре он отправил его в Стокгольм с верною оказией.

 

*

Баронесса Бина Менгден была невестою Густава Бирона, когда герцог, брат его, лишился регентства, а с ним вместе и всех своих званий. Баронессе предоставили свободу действий. Она решила остаться при регентше Анне и с тех пор делила ея участь. В своем заключении она приняла православие, но тайно. Открыто-же ея присоединение совершилось в 1766 году на Троицын день. Возвратясь из ссылки, она имела неосторожность огласить себя святою мученицей и этим произвела смуту в Новгороде и одной соседней деревне. В нее уверовали; народ стекался к ней массами, готовый слепо повиноваться ея велениям и особенно отмстить виновникам ея страданий. К счастью, унтер-офицер, которому поручен был надзор за нею и который был при ней безотлучно, имел настолько отваги и присутствия духа, что, посадив ея в карету, громогласно и твердо прочел народу указ Екатерины II-й, относившийся к этой даме. Это подействовало: выслушав указ, толпа разошлась.

 

*

Звания и отличия для придворных дам установлены Елисаветою. Первенствующия из них приравнены к фельдмаршальскому достоинству. В таковыя Елисавета возвела княгиню Черкаскую, графиню Шереметеву и княгиню Кантемир. При Екатерине такое-же положение занимала кнгиня Долгорукова, начальница монастыря благородных девиц.

Мать сей последней замечательна романическою жизнью. При Анне и Елисавете она ездила за границу для того, чтобы там открыто исповедывать католичество. Всякий раз, по возвращении в Poccию, ее подвергали церковному покаянию. Это еще было милостиво, в виду того, что, по Русским законам, за вероотступничество предавали сожжению. Возвратившись в Россию при Елисавете, она уже не получила позволения снова выехать из отечества. У нея тайно проживал один иезуит, для котораго эта милость стоила ссылки. Разстроив состояние своими путешествиями, она дошла до крайней нищеты. Придворные присылали ей денег, и эта милостыня составляла единственный источник ея существования. Граф Лесток, будучи в ми-

 

 

384

лости, прислал ей однажды 500 рублей. Во время суда над ним, этот поступок поставили ему в вину и усмотрели в нем доказательство его измены, говоря, что он не мог сделать такого подарка, без отдаленных целей повредить двору и всей Российской империи. Полезный урок иностранцам, которым вздумается повластвовать в Poccии!

Елисавета вполне обладала изящным вкусом, свойственным ея полу, уменьем нравиться и пленять. Врожденная приветливость и приятное обращение привлекали к ней всех. В разговорах она сыпала любезностями и очень любила выслушивать их. Самый простой костюм был ей к лицу. Часто она занималась приготовлением кушаний и, говорили, делала это мастерски, хотя и в этом, как кажется, была слишком притязательна. К столу ея иногда приглашались иностранные послы. Если подавали блюдо ея изобретения, то Елисавета не забывала об этом предупредить, для того, будто, чтобы узнать, вкусно-ли оно; а в сущности чтобы ей наговорили любезностей, которыя этим господам не стоили ничего.

В России довольно распространена уверенность, что Елисавета была тайно обвенчана с графом Алексеем Григорьевичем Разумовским, обер-егермейстером, который пользовался чрезвычайною благосклонностию, всюду сопровождал Елисавету и к которому она питала особенное уважение, свидетельствовавшее о большой привязанности. Я видел их выходившими вместе из придворнаго театра, когда было очень холодно. Она надела ему шапку и заботливо укутала от холода. Разумовский жил в Аничковом дворце, который Елисавета подарила ему. По смерти Разумовскаго, дворец этот перешел в собственность казны.—Замечательно, что ныне царствующая Государыня подарила тот-же дворец князю Потемкину.

 

*

Чтобы знать все, что делается у великаго князя (Петра Федоровича), Бестужев сдружился с гетманом Кирилою Григорьевичем Разумовским и научил его во всем потворствовать великому князю и чрез то заручиться его доверием и расположением. Разумовский, следуя этому внушению, самым низким ласкательством успел сблизиться с Петром до такой степени, что сей последний не мог провести без него дня, не мог без него даже выпить стакан водки. Иногда Петр смеялся над происхождением Разумовскаго (который вышел из простых Украинцев), над тем, как он в молодости хаживал по грибы, как пришел в Poccию с балалайкою и пр.; но именно это неуместное глумление, заставляя гетмана забыть о благодеяниях Петра, предрасположило его к мести и вероломству.

 

*

То обстоятельство, что генерал-адъютант Гудович открыто домогался места гетмана Малороссии (его родины), окончательно возстановили Разумовскаго против Петра, поддерживавшаго это притязание. Гудович надеялся рано или поздно добиться желаемаго. С тех пор Разумовский стал злейшим врагом своего "брата и друга". (Так они с Петром величали прежде один другаго).

 

 

385

*

Елисавета, подобно отцу своему, любила маскарадныя увеселения, наряды и потешныя забавы. Однажды при дворе был объявлен маскарад, на который мужчины должны были явиться в женских платьях, а женщины— одетыя мужчинами. Накануне в Петербург приехал фельдмаршал Ливен. Елисавета пригласила его на праздник. Ливен поручил графу Разумовскому выразить свою благодарность за оказанное ему внимание и при этом, извинившись за него, передать, что не может в такое короткое время достать надлежащий костюм. Елисавета, не приняв отговорки, велела сказать Ливену, чтобы он явился в чем есть и что все нужное для маскарада найдется в гардеробе ея горничной, которой на этот случай уже даны приказания.

 

*

Граф Орлов, прославивший Русский флот в войну 1769 года, заболел изнурительною болезнию, которая окончательно его обезсилила. Бецкий посоветовал ему полечиться у одного шарлатана, по имени Ерофеича, служившаго фельдшером при Академии Художеств. Так как Орлов был безнадежен, то и согласился на это. Ерофеич, езжавший по Сибири до Китайской границы, добыл себе толстый лечебник, по которому врачевал самыми простыми средствами. Позванный к графу, Ерофеич распросил его о болезни, сбегал заглянуть в свой лечебник, принялся за лечение и вылечил больнаго. С тех пор Ерофеич вошел в славу и нажил себе такое состояние, которое не нажить, пожалуй, и ученому. Бецкий, не любивший докторов, был в восторге, что друг его выздоровел в посрамление медицинскому факультету. Императрица же, очень любившая Орлова, потребовала к себе новаго доктора, благодарила его, выпила за его здоровье и подарила ему значительную сумму денег.

 

*

Здоровье Орлова разстроилось, вероятно, от чрезмернаго изнурения. Он обладал замечательною силою и любил похвастать ею. Такъ однажды он приподнял карету, в которой сидела Императрица.

Ерофеич не умел читать. Когда к нему приходили за советом, он подолгу распрашивал о болезни и призывал бывшаго у него в услужении грамотнаго мальчика. Если болезнь оказывалась неважною, то, при помощи указателя, нужное лекарство отыскивалось в лечебнике скоро; в противном случае, мальчику приходилось иногда перелистывать книгу сначала до конца, и то невсегда успешно. Лекарство они составляли вместе, часто на удачу и из нескольких целебных трав разом, предписывая употреблять его и внутрь, в виде отвара, и вместе с тем как наружное средство.

 

*

Пекин, советник Медицинской Коллегии в Петербурге, указом царствующей Императрицы (Екатерины II-й), был назначен на должность врача при Кадетском Корпусе, с жалованьем. Он уже несколько лет занимал это место, когда нашли нужным преобразовать Корпус. Воспользовавшись пребыванием двора в Москве, Пекин разболтал об этом некоторым лицам, желавшим, чтобы Корпус оставался на прежнем положении. Генерал-лейтенант Бецкий разсердился и без церемонии уволил доктора. Тогда Пекин, почитавший священным высочайший указ о своем определении, явился с жалобою к самому Бецкому; но сей последний сурово

 

 

386

отвечал ему: «кто властен издавать указы, тот властен и отменять их». На место Пекина тогда же назначили Ениша. При обыкновенных обстоятельствах, без Пекина легко бы обошлись; но в то время свирепствовала чума, начавшая опустошение и в войсках. Пекин был послан, чтобы предохранить их от этого страшнаго бича.

 

*

Архитектора, состоявшего при том же Шляхетном Кадетском Корпусе, Гофмана, постигла одинаковая с Пекиным участь. Это был один из честнейших людей в Poccии. Гордый безупречною совестью и сознанием собственнаго достоинства, он не стал низкопоклонничать ни перед кем, особенно же перед Бецким, который не любил его за смелость и простоту обхождения. В один прекрасный день Гофман получил отставку и вынужден был немедленно же очистить с семьею занимаемое им помещение, при чем его не удостоили объяснением причин увольнения, да и не могли их найти.

 

*

Для обучения этой благородной молодежи (т. е. кадет) пригласили из-за границы четверых известных ученых, которые должны были преподавать математику, физику, философию и словесность. С каждым из них заключен был контракт, подписанный Бецким. Увидав, по своем приезде, что им приходится иметь дело с детьми, которыя вовсе не умеют читать, господа эти были в отчаянии и желали бы вовсе не иметь дела с Poccиeй, но было уже поздно. Некто отправился к Бецкому протестовать за них против нарушения контрактов, при чем высказал, какое недостойное занятие навязано людям, которые могут с честью занимать видное положениe в Академии. «Но мне и не требовалось таких ученых», отвечал Бецкий, «мне нужны были только честные люди».—«В таком случае», возразил ходатай, «вам не зачем было искать за границей; вы могли в числе портных и сапожников у себя дома найти что вам требовалось».

 

*

Бецкий проникся взглядами на воспитание Жан-Жака Руссо. Под его начальством кадеты пользовались в стенах своего заведения почти безграничною свободою, проводя время в беготне, различных упражнениях и опасных играх. Повидимому, Бецкий основывал воспитание на естественном развитии детей; но, кажетса, во многом он ошибался, как и все те, восхищенные чтением «Эмиля», которые, заимствовав из него правила, по своему разумению, кое-как применяли их к детям и делали из них полудикарей. Кадеты давали театральныя представления, на которыя приглашалась многочисленная публика. Особенно нравились те пиесы, в которых молодые люди исполняли женския роли.

По окончании трех курсов своего учения (на каждый употреблялось по три года), кадеты поступали или в военную, или в гражданскую службу. Я очень сомневаюсь, чтобы это учреждение, в настоящем его виде, принесло большую пользу России. Хотя прежние порядки в нем и погрешали в некоторых отношениях, но они были гораздо лучше нынешних. За время существования Корпуса, в нем замечалось немало учителей и надзи-

 

 

387

рателей, примерно исполнявших свой долг и, при некоторых полезных нововведениях, Корпус можно бы обратить в одну из лучших школ в Европе. Но генерал-директор Бецкий директором этого училища назначил суфлера из Французскаго театра и, как директора, уполномочил его давать инструкции учителям. Для вящаго развращения школы, тот же Бецкий инспектором классов сделал бывшаго камердинера матери царствующей Императрицы. Другой, по фамилии Фабер, котораго я видел лакеем у профессоров Пиктета (Pictet) и Мальета (Mallet), был приглашен в Корпус на кафедру профессора и таким образом сделался коллегою своих прежних господ. Но когда прошлое его стало известно и прочие профессора заявили неудовольствие, что получили в товарищи такого господина, то его удалили, доставив ему патент на чин поручика Русской службы, что не стоило больших хлопот, благодаря дальнему родству Фабера с генеральшею Лафон, начальницею Смольнаго монастыря, а главным образом благодаря покровительству Бецкаго.

Эта Лафон была должна значительную сумму денег Зейтцу, доверенному лицу Петра III, игравшему в его царствование довольно видную роль. С целью замять дело, она обещала жене Зейтца место инспектриссы Кадетскаго Корпуса, для чего требовалось устроить увольнение генеральши Шедрас (Schedrass) особы во всех отношениях достойной того, чтобы Лафон была посдержаннее, а госпожа Зейтц менее притязательна.

Покровительству того же Бецкаго некто Ласкарис (Lascaris) обязан местом полицеймейстера Кадетскаго Корпуса, затем должностью директора и чином подполковника. Этот Ласкарис, сын колониальнаго торговца в Кефалонии, прибыл в рубище из Варшавы, вместе с Карбонетом, вознамерившимся открыть пансион в Петербурге. В то время опасались войны с Турцией, и Греков хорошо принимали в России. Настоящее имя этого Ласкариса было Карбури (Carburi). Он вошел в довольно близкия отношения с Елмачайновым, к которому Бецкий был расположен, и просил, при помощи сего посдедняго, достать себе место, обещая, в благодарность за это, жениться на сестре Елмачайнова. Вскоре Ласкарис получил место адъютанта в Кадетском Корпусе, женился на Елмачайновой и так подделался к Бецкому, что заручился его расположением и доверием. Жена его, с которой он прожил несколько лет, умерла почти внезапно. Ениш, корпусный доктор, видел ее всего раз; во второй свой визит он нашел ее уже мертвою. Увидав его, Ласкарис воскликнул: «Великий Боже! Что за доктора у нас! Вы дали умереть моей жене, вы виновник ея смерти»!— «Не извольте обвинять меня в кончине вашей супруги, сурово возразил доктор; советую бросить эту болтовню, иначе заговорю я и замеченными мною признаками докажу, кто виновен в этой смерти».

 

*

Все честные люди, служившие в Корпусе вместе с Ласкарисом, чуждались его. Но для Бецкаго низость этого человека служила как бы поводом к постоянному его повышению. Однажды священник принес на него очень важную жалобу, обвинив в развращении молодых людей и в том, что он вовлекает их в противоестественные пороки. Ласкарис в свою очередь не замедлил нажаловаться на священника. Его уволили из Корпуса,

 

 

388

определив на вакантное место при полиции, место зависимое, трудное и неприятное во всех отношениях.

Влиянию Ласкариса дивился весь Петербург, и всех возмущало то, как он им пользовался. Приходилось или унижаться пред этим проходимцем, порочнейшим из людей, или рисковать своим местом. Именно так пострадали Бранд, генерал Кадетскаго Корпуса, человек столь же честный и умный, как и храбрый, генеральша Шедрас, госпожа Зейтц и многие другиe. Ласкарис хотел властвовать один, иметь дело только с себе подобными и не желал быть понятым теми, с которыми, по достоинствам и происхождению их, приходилось быть осторожну.

Как-то Ласкарис позволил себе разгласить, что содержания по должности ему далеко недостает на необходимыя жизненныя потребности и что на них он вынужден тратить проценты с своего капитала, тогда как в действительности не имел ни копейки. Это и тому подобныя штуки разоблачил в своей сатире Эмин, подсекретарь Кабинета Императрицы (занимавшейся также изданием Русской истории, довольно посредственной). Ласкарис, глубоко ненавидимый, был узнан всеми. Все ожидали, что этот низкий человек, разоблаченный таким образом, будет прогнан со срамом, чего он заслуживал; но Ласкарис первый смеялся этой сатире и с тех пор забрал силу еще больше прежняго.

Он имел наглость разсказывать везде, что составляет последний отпрыск знаменитой фамилии Ласкарисов. На его беду, пребывавший в Петербурге консул из Рагузы, жена котораго действительно была последнею отраслью помянутой фамилии, узнал об этой лжи в то время, когда осматривал Академию Художеств. Он вызвал туда Ласкариса и, в присутствии бывших там же посланников, распек его за безстыдство и запретил впредь называться Ласкарисом.

 

(Переводил И. В. Шпажинский).