Аксаков С.Т. Воспоминание С.Т. Аксакова о Дмитрии Борисовиче Мертваго (Письмо к В.И. Безобразову от 20 января 1857 г.) // Мертваго Д.Б. Записки Дмитрия Борисовича Мертваго. 1790-1824. – М.: тип. Грачева и Комп., 1867. – Стб. I-X.

 

 

 

ВОСПОМИНАНАНИЕ С.Т. АКСАКОВА О ДМИТРИИ БОРИСОВИЧЕ МЕРТВАГО

 

(Письмо к В. И. Безобразову).

 

М. г. Владимир Павлович! Вы просили меня, чтобы я сообщил вам все то, что было лично мне известно при моих сношениях с покойным Д.Б. Мертваго: исполняю очень охотно ваше и мое собственное желание. Едва ли кто нибудь из читателей мог так обрадоваться появлению в печати „Записок Дмитрия Борисовича Мертваго" (*), как обрадовался я, для котораго это было совершенною неожиданностию. Мне и в голову не входило, что он оставил после себя „Записки''. Прибавить какую нибудь черту к этим „Запискам" я считаю за счастие. Многоуважаемая память моего покойнаго крестнаго отца, в обширном и строгом смысле честнейшаго человека, котораго вся жизнь была борьба правды и чести с ложью и подлою корыстью, постоянно жила и живет в моей душе. Его ,,Записки" без сомнения будут драгоценным приобретением для всей читающей образованной публики. „Биографическое сведение (**) об авторе Записок, составленное братом его, С. Б. Мертваго", написано совершенно безпристрастно, не смотря на горячую, всем известную, взаимную дружбу обоих братьев. Оно имеет один недостаток — краткость.

С тех пор, как я начал себя помнить, я помню, что Дмитрий Борисович,   мой  крестный   отец,   бывал

(*) Говорится о первой  главе Записок, появившейся в Русском Вестнике  1857 г. П.Б.

(**) Оно напечатано здесь, на стр. 1-й.  П. Б.

 

 

 

II

у нас   в   доме   очень   часто,   во   все время   пребывания   моего   семейства в Уфе. В 1797-м  году,   мы переехали на   житье в деревню,   a   Дмитрий  Борисович   еще  прежде оставил   Уфу и поступил   в    Петербург   на новую службу. Не смотря на мой детский возраст,  я очень   замечал,   да   и другие говорили,   что   мой  крестный отец не так   ласков   ко мне и не так  занимается   мною,   как   другие   друзья или короткие наши знакомые.   К этому замечанию обыкновенно   прибавляли,   что он не любит маленьких  детей, особенно   таких,   которых   родители балуют.   Я   сам,  не один  раз,   слышал, как   Дмитрий   Борисович  подтрунивал   и  подшучивал   над  моею матерью,   говоря, что  „она не любит, а   обожает   своего   сынка",   и  у меня поселилось   неприятное   чувство  к моему крестному отцу;  но это не мешало мне замечать, что он был всеми любим и уважаем, что все слушали его остроумные   и   веселые   разговоры   с необыкновенным    вниманием   и   удовольствием,   и что   все   называли его „душой компании".   Я тогда  еще слыхал от моих родителей,   что   Дмитрий Борисович,   не только   сам честный   человек,   но и других  принуждает быть честными.

Разъехавшись в разныя стороны, мы не видались несколько лет, и я уже забыл моего крестнаго отца, как вдруг пришло известие, что Дмитрий Борисович Мертваго вышел в отставку и приехал в „Старую Мертов-

 

 

 

III

щину"  к своей матери и сестре, которыя  жили от нас в 30 верстах. Марья Михайловна Мертваго, его мать, пользовалась необыкновенным уважением от всех своих соседей и всех знакомых; она   считалась   женщиною великаго и политичнаго   ума;   дочь   ея, Катерина   Борисовна    Чичагова,    была дружна  с моею  матерью,   да и муж ея, П. И.  Чичагов, любил  все наше семейство.   Через  несколько  дней мы поехали   в Мертовщину,   и мать   всю дорогу   твердила  мне,   чтобы  я не дичился и не играл бы в молчанку, потому что она желает, чтобы мой крестный отец увидел во мне  умненькаго мальчика,   довольно   образованнаго   для своих лет, а не деревенскаго  неуча. Такия слова не прибавили мне бодрости, а еще более меня смутили. Представляя меня Дмитрию Борисовичу, мать сказала, что я его помню, люблю, уважаю и дорожу тем, что он мой крестный отец. B этих словах   было   мало правды: мне стало неловко, я покраснел и молчал.   Дмитрий  Борисович,   погладив меня  по головке,   сказал:   „А,   какой молодец   вырос! "   и   потом   уже   не обращал   на меня ни малейшаго   внимания. Матери моей это было очень досадно:  как это ея сынок, такой книжный   чтец   и декламатор   Сумароковских   трагедий,   а   подчас   говорун, не  умеет   разинуть   рта  перед   своим крестным отцом, важным (бывшим) Петербургским   чиновником и умным   человеком,   который   может подумать, что она не дала сыну  никакого образования!   Она не вытерпела и через   несколько   время, обратясь ко мне, сказала: „Что это ты все молчишь, Сережа? Крестный отец подумает, что ты глуп". Я покраснел еще более, а Дмитрий Борисович,  из шутливаго и веселаго  разговора,    вдруг  перешел в серьезный тон,   и   быстро   взглянув на меня, строго сказал:  „Не слушай, Сережа, своей матери! Никогда не вмешивайся  в  разговоры   старших, покуда тебя не спросят! " Это не прибавило   моего расположения к крестно-

 

 

 

IV

му отцу; но на этот раз я был ему благодарен: мать   уже не принуждала меня  разговаривать.   Мы   прожили   в Мертовщине   еще два дня.   Родных и соседей  съехалось туда такое множество, что негде было помещаться; Петербургской гость очаровывал всех, старых и молодых, особенно дам и девиц, своею ласковою любезностью. Он был очень хорош собою, хотя в это время небольшая лысина уже светилась

на его голове; его называли  даже красавцем, но при том говорили,   что у него   женская   красота;   он   немножко пришепетывал, но это не мешало приятности его речей, и некоторыя дамы находили, что это даже очень мило. Он был постоянно весел, шутлив, остроумен без колкости. Я слышал, что ему отдавали преимущество перед Петром Ивановичем Чичаговым, который также был в обществе необыкновенно весел и остроумен, но меткия эпиграммы не редко срывались с его языка.

Дмитрий Борисович всегда оказывал своей матери глубокую почтительность и нежность. Сестре своей, К. Б Чичаговой, брату Степану Борисовичу, а также и зятю, он был друг, в настоящем значении этого слова; даже третьему брату, Ивану Борисовичу, который уже несколько лет имел несчастие потерять разсудок (от безнадежной любви, как мне говорили), показывал он такое нежное внимание, так заботился о нем, что Марья Михайловна, со слезами благодарности к Богу, при мне говорила о том моей матери.

Дмитрий Борисович, объезжая всех родных и соседей, разумеется вместе с матерью, сестрой и зятем, гостил везде по нескольку дней — что было тогда в общем обыкновении — а у нас прожил он с своим семейством целую неделю. Тут я разсмотрел поближе своего крестнаго отца, и не смотря на свою детскость, безсознательно почувствовал глубокое уважение к высоким качествам его ума и

 

 

 

V

сердца. Через несколько времени он уехал в Крым, опять на новую службу,  и я до 1808 года его не видал.

В 1808 году я нашел в Петербурге своего крестиаго отца уже женатым, постаревшим и переменившимся. Беззаботной веселости в нем уже не было. Он служил тогда генерал-провиантмейстером, и хлопотливая, тяжелая эта должность, казалось, очень его озабочивала. В последствии я узнал, что находились другия причины, от которых служба была для него так невыносимо-тягостною. Неподкупная его честность была известна всем; но не всем, может быть, было известно, до какой строгости и чистоты возводилась эта честность во всех его служебных отношениях: мог ли такой человек не иметь врагов по службе?.. Он встретил мое семейство, как старинный друг, а меня, если не так ласково, как желалось моей матери и уже мне, то, покрайней мере, очень внимательно; много распрашивал меня о Казани, об университете, о службе, в которую я намеревался поступить, — но я никак не мог заметить, доволен ли он мною или нет? Он приказал только, чтобы я ходил к нему каждую неделю.

Первыя мои посещения, после отъезда из Петербурга моего семейства, ничего хорошаго не предвещали. Крестный мой отец обыкновенно говорил: ,,А здравствуй! Как поживаешь? Что пишут отец и мать? Что поделываешь на службе?" В словах этих не слышно было никакого особеннаго участия, и они держали меня в постоянном и холодном отдалении. Случалось даже, что, выслушав мои короткие ответы, он говорил: ,,Ну, брат, мне некогда; ступай к Варваре (так звал он свою жену) и оставайся обедать." Весьма естественно, что такие приемы не могли нравиться молодому человеку, и я намеревался уже ограничить мои посещения двумя - тремя праздничными визитами в год, как вдруг случилась следующая перемена.   Пришел я

 

 

 

VI

один раз к Дмитрию Борисовичу довольно рано поутру; он велел меня провести в свой кабинет и сказал, что сейчас придет. Я бывал в этом кабинете при других, и мало обращал внимение на окружающие меня предметы: теперь же, от нечего делать, я начал все разсматривать, и мне кинулась в глаза небольшая картинка, висевшая над письменным столом моего крестнаго отца; я подошел поближе и увидел, что это был вид деревни ,,Званки" и сельскаго дома Гаврила Романыча Державина; внизу находились следующие четыре стиха:

Средь сих лесов, болот и ржавин. С безсмертным эхом вечных скал, Безсмертны песни повторял Безсмертный наш певец, Державин.

Картина была нарисована водяными красками и кем-то подарена Дмитрию Борисовичу, кажется женшиной. Кем написаны стихи — до сих пор не знаю. Я был страстным почитателем Державина; забывшись, с восторгом и довольно громко, повторял я эти четыре стиха наизусть, не заметив, что крестный отец стоял уже за мною. „А, брат, ты видно любишь старика!" сказал он, и я, покраснев до ушей, с волненьем высказал все, что чувствовал и думал о Державине, прибавя, что знаю все его стихи наизусть. Хозяин из любопытства сделал мне экзамен, и я прочел ему две - три пиэсы, декламируя на прошлую, по-студентски. „Ого, брат, сказал с усмешкой мой крестный отец, — да ты не вздумай в актеры!" Он посадил меня возле себя, чего прежде не делал, и разсказал про свое знакомство с Державиными, прибавя, что он „не только великий стихотворец, приносящий честь и славу своему отечеству, но и честный сановник, и добрейший человек, и что все, что говорят про него дурнаго, выдумка подлых клеветников и завистииков.'' С этого счастливаго утра, я стал сближаться с моим крестным отцом. Сам ли он того

 

 

 

VII

пожелал, или я, найдя в нем сочувственную себе струну, стал искать его расположения — не знаю, только через полгода, он уже охотно, хотя без особенной ласковости, иногда долго говорил со мной о своей прежней и настоящей службе, об общественных отношениях, и горько сетовал, что мало честных людей, не на словах, а на деле. Дмитрий Борисовичи жил на Фонтанке, в каменном доме, или лучше сказать в третьей части дома, принадлежавшаго его жене (урожденной Полторацкой) и сестрам ея, Сухаревой и Олениной. Принадлежность владения обозначалась разностью красок. Часть Мертваго была палеваго цвета. Из залы был балкон на набережную; на нем любил сидеть Дмитрий Борисович, а иногда сиживал с ним и я. Один раз он сказал мне, указав пальцем: „Видишь ли ты этого господина, который тащится по набережной, так гадко одетый?" Я отвечал, что вижу. — „Это великой человек!, Это нищий, которому казна должна миллион, истраченный им для чести и славы отечества. Это адмирал Сенявин!" А как он в это время поравнялся с нами, то Дмитрий Борисович назвал его по имени и сказал ему: „зайди ко мне". Адмирал зашел. Мы все трое пошли в кабинет. Я, разумеется, пошел по приглашению хозяина. Сенявин пробыл с час; просто и открыто говорил он о своем крайнем положении, об оскорблениях, им получаемых, о своих надеждах, что когда нибудь заплатят же ему и всем офицерам призовыя деньги, издержанныя ими на флот (этим делом занималась тогда особая коммиссия). Адмирал ушел (*). Не утверждаю, но мне показалось, что Дмитрий Борисович достал деньги из ящика и тихонько отдал их своему гостю и давнишнему приятелю. Разсказ адмирала произвел   на   меня   такое   глубокое  и

(*) Деньги точно были заплачены,   только  не помню, при жизни ли адмирала.

 

 

 

VIII

горькое впечатление, котораго никогда нельзя забыть. Крестный отец досказал мне всю историю Русскаго с ног до головы, славнаго нашего адмирала; разсказал и положение, до котораго он был доведен. ,,Сенявин, прибавил он в заключение, доведен до того, что умер бы с голоду, еслиб не занимал денег, покуда без отдачи, у всякаго, кто только дает, — не гнушаясь и синенькой; но у него есть книга, где он записывает каждую копейку своего долга, и конечно расплатится со всеми, если когда нибудь получит свою законною собственность". В 1809-м году я уезжал в отпуск в Оренбургскую губернию и воротился в Петербург в первых числах января 1810-го года. Крестный отец встретил меня уже не холодно попрежнему, а напротив, очень ласково, и даже с некоторым чувством. ,,Ну, брат, сказал он мне один раз, — кажется надобно будет службу бросить." — „Отчего же? спросил я с удивлением. Вы сами знаете, что приносите много пользы, и что государь об вас самаго лучшаго мнения?" — .,Это правда, отвечал Дмитрий Борисович, да бывший непосредственный начальник мой, граф Аракчеев, всегда меня гнавший, поставил меня в такое унизительное и вредное для меня и службы положение, что выйдти в отставку, даже прогневав государя, сделалось необходимостью. Гр. Аракчеев всегда не любил меня; но особенно возненавидел за то, что я запретил Варваре Марковне продолжать знакомство с г-жею П., его фавориткой. Моя жена могла быть знакома с этою дрянью, как и со многими другими; но как скоро эта дрянь сделалась всемогущею особою у моею начальника, то моя жена уже не должна быть с нею знакома. Г-же П. уже отказывали три раза, она все продолжала ездить; в четвертый я велел отказать так, чтобы она уже более не приезжала. Как нарочно так случилось, что сидел я на известном тебе балконе, и со мной была Варвара

 

 

 

IX

Марковна; вдруг подъезжает открытая коляска, в ней сидела г-жа П. Я не позволил жене уйдти с балкона, позвал человека и громко сказал ему, так что приехавшая гостья все до слова слышала: „скажи, что барыни нет дома''. Г-жа П. перестала ездить, и тут-то началось злобное преследование меня. Прежний начальник, перестав быть моим непосредственным начальником, сохранил всю свою силу и вмешивался во все дела".

Недели через две я пришел к Дмитрию Борисовичу и хотел пройдти к нему в кабинет уже без доклада; но человек сказал мне, чтоб я подождал, потому что в кабинете какой-то генерал, и что туда не приказано никому входить. Я как-то почувствовал, что это не даром, и стал дожидаться в соседней комнате. Наконец дверь отворилась, и Дмитрий Борисович, провожая генерала, спокойно, холодно и громко сказал: ,,И так доложите его сиятельству, что я не могу входить в объяснение по таким словесным замечаниям. Если ему угодно будет сделать их на бумаге, то я стану оправдываться. Впрочем, зная, что я лично не нравлюсь его сиятельству, я уже давно подал просьбу об отставке, которая лежит у министра. Я не хочу вредить месту, которое занимаю, и губить себя без всякой вины". — Дмитрий Борисович разсказал мне, что это уже не в первый раз, что его бывший начальник имел дерзость делать ему выговоры через своего адъютанта, что, разумеется, он его не стал слушать, и что вот наконец он прислал с тем же своего фаворита, генерала Капцевича. „Делать нечего, надо решительно выйдти в отставку, сказалъ он,—тут пользы   не   сделаешь,   а   только   наживешь

 

 

 

X

больше врагов и долгов, а у меня и так уже довольно и тех и других". Действительно, Дмитрий Борисович вскоре оставил службу.

Прошло несколько лет, в продолжение которых совершились вековыя, достопамятныя события 1812-го года, и я даже не знаю, где жил в это время мой крестный отец. Я увиделся с ним уже в І816-м году, в Москве, в собственном его доме, у Красных ворот, в приходе Трех Святителей (*). Он не был еще тогда сенатором; но говорил мне, что желал бы занять эту должность. Всем известно, что впоследствии он занимал ее — Я уехал в Оренбургскую губернию на десять лет и не видался уже более с моим крестным отцом, скончавшимся в 1824-м году.

Вот все, что сохранила моя память об одном из достойнейших людей прошедшаго времени.

 

1857 1. Января 20-го

Москва.

 

 

(*)   Этот   дом  стоит   самым   оригинальным образом: он не на улице, не в переулке и не на площади — к нему ведет особый проезд, точно как в чувашских деревнях В этом  доме,   принадлежавшем   после   кончины   Дмитрия   Борисовича   Мертваго,   сначала А   П. Елагиной, а потом покойному  сыну ея, Ивану Васильевичу Киреевскому, доме,   воспетом звучными стихами Языкова, — много лет собирался известный круг московских литераторов и ученых. Сколько   глубоких мыслей, светлых  взглядов,   честных   порывов любви к просвещению и литературе  было высказано и принято в этом доме!.......  И как не много осталось в живых из прежних его посетителей! В числе самых горьких и свежих утрат находятся достойные и незабвенные братья, И. В   и П   В. Киреевские.