Баратынский Е.А. Письмо Е.А. Баратынского к В.А. Жуковскому // Русский архив, 1868. – Изд. 2-е. – М., 1869. – Стб. 147-156.

 

 

 

 

ПИСЬМО Е. А. БАРАТЫНСКАГО К В. А. ЖУКОВСКОМУ.

 

Вы налагаете на меня странную обязанность, почтенный Василий Андреевич; сказал бы трудную, ежели бы знал вас менее. Требуя от меня повести безпутной моей жизни, я уверен, что вы приготовились слушать ее с тем снисхождением, на которое, может быть, дает мне право самая готовность моя к исповеди, довольно для меня невыгодной.

В судьбе моей всегда было что-то особенно несчастное, и это служит главным и общим моим оправданием: все содействовало к уничтожению хороших моих свойств и к развитию злоупотребительных. Любопытно сцепление произшествий и впечатлений, сделавших меня, право,

 

 

 

148

из очень   добраго   мальчика   почти совершенным негодяем.

12 лет вступил я в Пажеский корпус, живо помня последния слезы моей матери и последния ея наставления, твердо намеренный свято исполнять их и, как говорится в детском училище, служить примером прилежания и добраго поведения.

Начальником моего отделения был тогда некто Кр—вич (он теперь уже покойник, чем на беду мою еще не был в то время) человек во всем ограниченный, кроме в страсти своей к вину. Он не полюбил меня с перваго взгляда, и с перваго дня вступления моего в корпус уже обращался со мною как с записным шалуном. Ласковый с другими детьми, он был особенно груб со мною. Несправедливость его меня ожесточила: дети самолюбивы не менее взрослых; обиженное самолюбие требует мщения, и я решился отмстить ему. Большими каллиграфическими буквами (у нас был порядочный учитель каллиграфии) написал я на лоскутке бумаги слово пьяница и прилепил его к широкой спине моего неприятеля. К несчастию некоторые из моих товарищей видели мою шалость и, как по нашему говорится, на меня доказали. Я просидел три дня под арестом, сердясь на самаго себя и проклиная Кр—вича.

Первая моя шалость не сделала меня шалуном в самом деле, но я был уже негодяем в мнении моих начальников. Я получал от них безпрестанныя и часто несправедливыя оскорбления; вместо того, чтобы дать мне все способы снова приобрести их доброе расположение, они непреклонною своею суровостию

 

 

 

149

отняли   у   меня   надежду   и желание когда нибудъ их умилостивить.

Между тем сердце мое влекло к некоторым из моих товарищей, бывших не на лучшем счету у начальства; но оно влекло меня к ним не потому, что они были шалунами, но потому, что я в них чувствовал (здесь нельзя сказать замечал) лучшия душевныя качества, нежели в других. Вы знаете, что резвые мальчики не потому дерутся между собою, не потому дразнят своих учителей и гувернеров, что им хочется быть без обеда, но потому, что обладают большею живостию нрава, большим безпокойством воображения, вообще большею пылкостию чувств, нежели другия дети. Следовательно я не был еще извергом, когда подружился с теми из моих сверстников, которые сходны были со мною свойствами; но начальники мой глядели на это иначе. Я не сделал еще ни одной особенной шалости, а через год по вступлении моем в корпус, они почитали меня почти чудовищем.

Что скажу вам? Я теперь еще живо помню ту минуту, когда, расхаживая взад и вперед по нашей рекреационной зале, я сказал сам себе: буду же я шалуном в самом деле! Мысль не смотреть ни на что, свергнуть с себя всякое принуждение, меня восхитила; радостное чувство свободы волновало мою душу; мне казалось, что я приобрел новое существование.

Я пропущу второй год корпусной моей жизни: он не содержит в себе ничего замечательнаго; но должен говорить о третьем, заключающем в себе известную вам развязку. Мы имели обыкновение, после каждаго годоваго экзамена,   несколь-

 

 

 

150

ко недель ничего не делать — право, которое мы приобрели незнаю каким образом. В это время те из нас, которые имели у себя деньги, брали из грязной лавки Ступина, находящейся подле самаго корпуса, книги для чтения и какия книги! Глориозо, Ринальдо Ринальдини, разбойники во всех возможных лесах и подземельях! И я, по несчастию, был из усерднейших читателей! О еслиб покойная нянька Дон Кишота была моею нянькою! С какою бы решительностию она бросила в печь весь этот разбойничий вздор, стоющий рыцарскаго вздора, от котораго охладел несчастный ея хозяин! Книги, про которыя я говорил, и в особенности Шиллеров Карл Моор, разгорячили мое воображение; разбойничья жизнь казалась для меня завиднейшею в свете, и природно-безпокойный и предприимчивый, я задумал составить общество мстителей, имеющее целию сколько возможно мучить наших начальников. Описание нашего общества может быть забавно и занимательно после главной мысли, взятой из Шиллера и остальным, совершенно детским, его подробностям. Нас было пятеро. Мы сбирались каждый вечер на чердак после ужина. По общему условию ничего не ели за общим столом, а уносили оттуда все съестные припасы, которые возможно было унести в карманах, и потом свободно пировали в нашем убежище. Тут-то оплакивали мы вместе судьбу свою, тут выдумывали разнаго рода проказы, которыя после решительно приводили в действие. Иногда наши учители находили свои шляпы прибитыми к окнам, на которыя их клали; иногда офицеры наши приходили домой с обрезанными

 

 

 

151

шарфами. Нашему инспектору мы однажды всыпали толченых шпанских мух в табакерку, от чего у него раздулся нос; всего пересказать не возможно. Выдумав шалость, мы по жеребью выбирали исполнителя: он должен был отвечать один, ежели попадется; но самыя смелыя я обыкновенно брал на себя, как начальник.

Спустя неколько времени, мы (на беду мою) приняли в наше общество еще одного товарища, а именно сына того каммергера, который, я думаю, вам известен как по моему, так и по своему несчастию. Мы давно замечали, что у него водится что-то слишком много денег; нам казалось невероятным, чтоб родители его давали 14 летнему мальчику по 100 и по 200 р. каждую неделю. Мы вошли к нему в доверенность и узнали, что он подобрал ключ к бюро своего отца, где большими кучами лежат казенныя ассигнации, и что он всякую неделю берет оттуда по нескольку бумажек.

Овладев его тайною, разумеется, что мы стали пользоваться и его деньгами. Чердашные наши ужины стали гораздо повкуснее прежних: мы ели конфекты фунтами; но блаженная эта жизнь недолго продолжалась. Мать нашего товарища, жившая тогда в Москве, сделалась опасно больна и желала видеть своего сына. Он получил отпуск и в знак своего усердия оставил несчастный ключ мне и родственнику своему X—ову: «возмите его он вам пригодится», сказал он нам с самым трогательным чувством, и в самом деле он нам слишком пригодился!

Отъезд нашего товарища привел нас в большее уныние. Прощайте пироги и пирожные, должно ото всего

 

 

 

152

отказаться. Но это было для нас слишком трудно: мы уже приучили себя к роскоши, надобно было приняться за выдумки; думали и выдумали!

Должно вам сказать, что за год перед тем я нечаянно познакомился с известным камергером, и этот случай принадлежит к тем случаям моей жизни, на которых я мог бы основать систему предопределения. Я был в больнице вместе с его сыном, и в скуке долгаго выздоровления, устроил маленький кукольный театр. Навестив однажды моего товарища, он очень любовался моею игрушкою и прибавил, что давно обещал такую же маленькой своей дочери, но не мог еще найти хорошо сделанной. Я предложил ему свою от добраго сердца; он принял подарок, очень обласкал меня и просил когда нибудь приехать к нему с его сыном; но я не восползовался его приглашением.

Между тем X—ов, как родственник, часто бывал в его доме. Нам пришло на ум: что возможно одному негодяю, возможно и другому. Но X— ов объявил нам, что за разные прежние проказы его уже подозревают в доме и будут за ним присматривать, что ему непременно нужен товарищ, который по крайней мере занимал бы собою домашних и отвлекал от него внимание. Я не был, но имел право быть в несчастном доме. Я решился помогать X—ову. Подошли святки, нас распускали к родным. Обманув, каждый по своему, дежурных офицеров, все пятеро вышли из корпуса и собрались у Молинари. Мне и X—ову положено было идти в гости к известной особе, исполнить, если можно, наше намерение и придти с ответом к

 

 

 

153

нашим товарищам, — обязанным нас дожидаться в лавкн. Мы выпили по рюмке ликеру для смелости, и пошли очень весело негоднейшею в свете дорогою.

Нужно ли разсказывать остальное? Мы слишком удачно исполнили наше намерение; но по стечению обстоятельств, в которых я и сам не могу дать яснаго отчета, похищение наше не осталось тайным, и нас обоих выключили из корпуса с тем, чтоб не опряделять ни в какую службу, разве пожелаем вступить в военную рядовыми.

Не смею себя оправдывать; но человек добродушный, и конечно слишком снисходительный, желая уменьшить мой проступок в ваших глазах, сказал бы: вспомните, что в то время не было ему 15 лет; вспомните, что в корпусах то только называют кражею, что похищается у своих, а остальное почитают законным приобретением (des bonnes prises) и что между всеми своими товарищами едвали нашел бы он двух или трех порицателей, ежели бы счастливо исполнил свою шалость; вспомните, сколько обстоятельств исподволь познакомили с нею его воображение. Сверх того, не более ли своевольства в его поступке? Истинно порочный следовательно уже несколько опытный и осторожный, он бы легко разчел, что подвергает себя большой опасности для выгоды довольно маловажной; он же не оставил у себя ни копейки из похищенных денег, a все их отдал своим товарищам. Что его побудило к такому негодному делу? Корпусное молодечество и воображение, испорченное дурным чтением. Из сего следует то единственно, что он способнее других

 

 

 

154

принимать всякаго роду впечатления, и что при другом воспитании, при других более просвещенных и внимательных наставниках, самая сия способность, послужившая к его погибели, помогла бы ему превзойти многих из своих товарищей во всем полезном и благородном.

По выключке из корпуса, я около года мотался по разным Петербургским пансионам. Содержатели их, узнавая, что я тот самой, о котором тогда все говорили, не соглашались держать меня. Я сто раз готов был лишить себя жизни. Наконец поехал в деревню к моей матери. Никогда не забуду перваго с нею свидания! Она отпустила меня свежаго и румянаго; я возвращаюсь сухой, бледный, с впалыми глазами, как сын Евангелия к отцу своему. Но еще же ему далече сущу, узре его Отец его, и мил Ему бысть и тек нападе на выю ею и облобыза его. Я ожидал укоров, но нашел одне слезы, бездну нежности, которая меня тем более трогала, чем я менее был ея достоин. В продолжение четырех лет никто не говорил с моим сердцем: оно сильно встрепатало при живом к нему воззвании; свет его разогнал призраки, омрачившие мое воображение; посреди подробностей существенной гражданской жизни, я короче узнал ея условия, и ужаснулся как моего проступка, так и его последствий. Здоровье мое не выдержало сих душевных движений: я впал в жестокую нервическую горячку, и едва успели призвать меня к жизни.

18 лет вступил я рядовым в гвардейский Егерский полк, по собственному желанию; случайно познакомился с некоторыми из наших

 

 

 

155

молодых стихотворцев, и они сообщили мне любовь свою к поэзии. Не знаю, удачны ли были опыты мои для света; но знаю наверно, что для души моей они были спасительны. Чрез год, по представлению великаго князя Николая Павловича, был я произведен в унтер-офицеры и переведен в Нейшлотский полк, где нахожусь уже четыре года.

Вы знаете, как неуспешны были все представления, делаемыя обо мне моим начальством. Из году в год меня представляли, из году в год напрасная надежда на скорое прощение меня поддерживала; но теперь, признаюсь вам, я начинаю приходить в отчаяние. — Не служба моя, к которой я привык, меня обременяет; меня тяготит противоречение моего положения. Я не принадлежу ни к какому сословию, хотя имею какое-то звание. Ни чьи надежды, ни чьи наслаждения мне не приличны. Я должен ожидать в бездействии, по крайней мере душевном, перемены судьбы моей, ожидать может быть еще новые годы! Не смею подать в отставку, хотя, иступив в службу но собственной воле, должен бы иметь право оставить ее, когда мне заблагоразсудится; но такую решимость могут принять за своевольство. Мне остается одно раскаяние, что добровольно наложил на себя слишком тяжелыя цепи. Должно сносить терпеливо заслуженное несчастие не спорю; но оно превосходит мои силы, и я начинаю чувствовать, что продолжительность его не только убила мою душу, но даже ослабила разум.

Вот, почтенный Василий Андреевич, моя повесть. Благодарю вас за участие, которое вы во мне принимаете; оно для меня более нежели

 

 

 

156

драгоценно. Ваше доброе сердце мне порукою, что мои признания не ослабят вашего расположения к тому, который много сделал негоднаго по случаю, но всегда любил хорошее по склонности.

Всей душей вам  преданный

Баратынский.