Бёкингхэмшир Д. Г. [Записки. Отрывки и излож.].— PC, 1902, т. 109, № 2, с. 427—444; № 3, с. 649—664 (в статье А. П. Редкина «Граф Джон Бёкингхэмшир при дворе Екатерины II. (1762—1765 гг.)»).

 

Бёкингхэмшир Джон Гобарт (1693—1765), граф, английский посол в России.

Характеристика Екатерины II, вел. кн. Павла Петровича и их ближайшего окружения.

 

Сканирование – Михаил Вознесенский

Оцифровка и редактирование – Юрий Шуваев

 

 

 

Граф Джон Бёкингхэмшир

при дворе Екатерины II.

(1762—1765 г.г.)1)

 

 

I.

 

Союза с Россией Англия желала, как известно, потому, что разсчитывала найти в ней противовес преобладающему влиянию своей соперницы на политическом и торговом поприще, Франции. Правительство Георга II находило, что интересы России решительно во всем противны интересам Франции, которая, помимо своего влияния в южной Европе, а также в Швеции, поддерживала и старалась усилить против русских и австрийцев Турцию и Польшу. Деятельное стремление Велико-

 

1) В 1793 году в Англии в Норфокском графстве, умер Джон Гобарт, второй граф Бёкингхэмширский, бывший британским чрезвычайным послом в Петербурге в первые годы царствования императрицы Екатерины II. Часть оставшихся после него бумага была напечатана в 1900 г. и составила первый том книги, озаглавленной: „Депеши и переписка Джона, второго графа Бёкингхэмширскаго, посла при дворе императрицы Екатерины II, в 1762—1765 г.г." (The Despatches and Correspondence of John, Second Earl of Buckinghamshire, Ambassador to the Court of Catherine II. of Russia 1762-1765.). В этот том вошли документы, относящиеся ко времени с сентября 1762 по конец февраля 1763 г., т. е. к тому любопытному году, когда императрица Екатерина II, едва вступив на престол, делала первые самостоятельные шаги в политике, постепенно ознакомляя окружающих с особенностями своей выходящей из ряда личности. Судя по заметкам, разбросанным в бумагах графа Джона, он обладал довольно тонкою наблюдательностью; поэтому в них, особенно же в письмах его к тетке, лэди Сёфок (Sutfolk), и в заметках, деланных им лично для себя, на память, встречаются небезъинтересныя данныя как о самой Екатерине II, так и о лицах, ее окружавших.

 

 


428

 

британии к союзу с Россией начало особенно заметно проявляться с 1739 г., тотчас после того, как при петербургском дворе был аккредитован Франциею де-ла-Шетарди. С этим назначением возобновлялись дипломатическия сношения между французским и русским дворами, которыя были совершенно прерваны с 1726 г., т. е. со времени заключения союза России с Австрией. Так как в эту пору впервые понято было Европою, какое важное значение имеет Россия для уравновешения сил на континенте, то европейския державы стали наперерыв домогаться сближения с нею, вследствие чего при петербургском дворе естественно возникло состязание между дипломатическими представителями различных держав. Поэтому понятно, что в назначении маркиза де-ла-Шетарди английский кабинет усмотрел опасность французской интриги в самом Петербурге.

Франция же действительно стремилась достигнуть в Петербурге влияния путем поддержки переворота, последствием котораго было вступление на русский престол императрицы Елизаветы. Способствуя этому перевороту, французская дипломатия, как известно, разсчитывала на то, что с падением немецкой династии падет и влияние Австрии при петербургском дворе. И вот с этих пор лондонский двор установил постоянныя дипломатическия сношения с Россиею чрез своих послов, которым поручал добиваться соглашения с петербургским кабинетом.

Этим был положен конец отчуждению, существовавшему между Англией и Россией со времен распри Петра Великаго с королем Георгом I. К 1739 году в Лондоне было признано, что безопасность Англии зависит от уравновешения сил, чему противодействуют честолюбие и интриги Франции, и что Великобритания ни от кого не может ожидать такой пользы, как от России. Руководствоваться этим соображением предписано было Финчу, назначенному, в 1740 году, британским чрезвычайным послом в Петербург, чтобы он постарался убедить петербургский кабинет в опасности как для него, так и для Англии, французских интриг в Дании и Швеции, с целью соединить их против России. Ради противодействия этим интригам, послу было предписано предложить заключение оборонительнаго англо-русскаго союза. Но союза с Россией домогался также и прусский король Фридрих, к досаде английскаго короля, который в огромных вооруженных силах своего племянника видел постоянную угрозу для Ганновера. В разгар борьбы между иностранными дипломатами в Петербурге был канцлером Бестужев, занявший этот пост в 1744 г.; с ним-то и приходилось иметь дело соперничествовавшим между собою представителям Франции, Австрии, Англии и Пруссии.

Здесь не место вдаваться в подробности дипломатической борьбы,

 

 


429

 

происходившей до Екатерины II при петербургском дворе между представителями держав, которыя искали сближения с Россией. Достаточно напомнить, что вплоть до восшествия на престол этой императрицы, борьба эта велась сторонами с переменным успехом и в кратковременное правление Петра III склонилась в пользу Пруссии. Что касается Екатерины, то она, еще в бытность великою княгиней, горячо стояла за союз с Англией и очень дружелюбно относилась к тогдашнему английскому послу, сэру Чарльзу Гэнбёри Уильямзу 1). Быть может, причиною этого дружелюбия было отчасти то, что Уильямз привез с собою из Варшавы красавца Станислава Понятовскаго, произведшаго, как известно, сильное впечатление на будущую императрицу. Оба прибывшие, при участии канцлера Бестужева, незадолго перед тем получившаго от английскаго короля денежное пособие, не замедлили приобрести большое влияние на «малый двор», или, вернее, на великую княгиню Екатерину, так как супруг ея уже и тогда был завзятым сторонником Пруссии. Оказав содействие заключению англо-русскаго договора 1755 года, Екатерина, как видно из бумаг графа Бёкингхэмшира, написала Уильямзу (по-французски): «С истинным удовольствием поздравляю вас с заключением вашего договора, котораго я всегда горячо желала, находя его полезным и нужным для моего второго отечества, за которое, как вы знаете, я с радостью пролила бы мою кровь. Когда-нибудь (хотя я молю Провидение отдалить это на долгие годы) я самым действительным образом продлю действие этого договора и разсчитываю доказать этим в надлежащую пору его британскому величеству мою заботливость о взаимных интересах обеих корон и признательность за неоднократныя проявления дружбы, которыми его величеству угодно было почтить меня». Впоследствии, в 1757 г., когда Уильямз навсегда покидал Петербург, потерпев в конце концов неудачу, она снова писала ему, уверяя, что сделает все от нея зависящее, чтобы вернуть Россию к тесному союзу с Англией.

За год перед тем, т. е. в 1756 г., как оказывается из переписки Уильямза, великая княгиня выражала чрез него желание занять

 

1) Этот Уильямз, светский повеса, но очень ловкий человек, состоял в 1745 г. при саксонском дворе и находился в Варшаве с саксонским курфюрстом, причем сблизился с партией Чарторыйскаго и Понятовскаго. Это явилось сильною помехой для французской партии, которая интриговала в то время в пользу признания принца Конти преемником польскаго престола. Из Варшавы Гэнбёри Уильямза перевели в Петербург, где он, благодаря своим личным качествам, в полтора месяца добился заключения англо-русскаго договора 1755 г., который, впрочем, в виду сделанных в нем оговорок, не удовлетворил Англию.

 

 


430

 

денег, «с тем, чтобы употребить их в пользу Англии». При этом она говорила английскому послу, что видит опасность французских интриг в роде таких, помощью которых де-ла-Шетарди уже способствовал однажды дворцовому перевороту; и что она всеми силами будет убеждать великаго князя, чтобы он противился допущению вновь в Петербург представителя Франции (которая с 1748 по 1756 г.) не имела дипломатических сношений с Россиею. Она прибавляла, что могла бы сделать и гораздо больше, если бы у нея были деньги, без которых в России ничего не достигнешь. Английское правительство, конечно, не замедлило воспользоваться этим случаем для поддержания добраго расположения будущей императрицы: в августе не только прислано было великой княгине 10.000 ф. ст., но и Бестужеву, котораго Англии нужно было удержать на своей стороне, назначена пенсия.

Прусский король, с своей стороны, тоже старался снискать расположение «малаго двора» и, притом, преимущественно чрез посредство того же Уильямза. Готовность последняго способствовать домогательствам Фридриха Великаго объясняется полученными им из Лондона инструкциями. Дело в том, что, посылая Уильямза в Петербург для заключения союза с Россией, британское правительство задумало заключить одновременно союз и с прусским королем, против котораго как императрица Елизавета, так и ея канцлер, Бестужев, были настроены крайне враждебно. И вот, едва последовала ратификация англо-русскаго договора 1755 года, как Уильямзу было сообщено из Лондона о предполагающемся договоре с Пруссией, с предписанием выпутаться как-нибудь из затруднительнаго положения, созданнаго таким совпадением. Ему поручалось указать петербургскому двору на то, что Пруссия без Франции никогда не может быть опасною для России и, что, следовательно, Англия, в сущности, не отступила от своей давней системы, так как целью ея союза с Россией служит их совокупное противодействие Франции. В лице Фридриха, от Франции отдален-де могущественный союзник, а это должно-де быть выгодно для России и для союзной ей Австрии.

Таким же содействием пользовался Фридрих потом и со стороны преемника Уильямза, сэра Роберта Кийса (Keith), который, притом, и лично проникнут был глубоким уважением к прусскому королю. Кийс состоял ранее британским посланником в Вене, но был в 1758 г. переведен в Петербург, где и оставался до прибытия графа Бёкингхэмшира в сентябре 1762 г. Согласно данным ему из Лондона инструкциям, Кийс открыто предстательствовал при петербургском дворе за Фридриха II и состоял в непрерывных сношениях с ним чрез британскаго представителя в Берлине, Митчеля.

 

 


431

 

Таким образом, противники Англии имели основание опасаться англо-прусской партии, домогаться разъединения которой было, следовательно, в интересах партии франко-австрийской. Представителем Франции в Петербурге был в 1757 г. Л'Опиталь. Питая уверенность, что императрица Елизавета устранит великаго князя от престолонаследия, дипломат этот не старался сблизиться с «малым двором» и вскоре решительно вооружил против себя великую княгиню Екатерину, сделав попытку удалить из Петербурга Понятовскаго. Этот влиятельнейший из приближенных к великой княгине людей состоял в начале при английском посольстве, в качестве друга и секретаря Уильямза, но в 1757 г. польский король, курфюрст саксонский Августъ III, назначил его своим полномочным министром при петербургском дворе. Когда, по настоянию французскаго короля Людовика XV, польский король решил отозвать Понятовскаго, Екатерина, негодуя на Л'Опиталя за эту меру, стала добиваться ея отмены и, чрез канцлера Бестужева, достигла того, что Станислав Понятовский был оставлен в Петербурге, хотя уже и в другом качестве, и пробыл здесь до 1758 г., когда раздор между Елизаветой и великою княгиней повлек за собою высылку всех преданных последней людей.

Помимо этого эпизода, Екатерина возмущалась французскими интригами также и потому, что они подкапывались под Бестужева, падение котораго разстроило бы и ея планы. Бестужева же Франция ненавидела за англо-русские союзы 1742 и 1755 г.г., а также за унижение, испытанное ея послом де-ла-Шетарди. Видя в Бестужеве руководителя той оппозиции, которую «малый двор» оказывал французскому влиянию, Л'Опиталь всеми силами старался погубить его, в чем ему содействовал и австрийский посол Эстергази, чернивший Бестужева перед Елизаветой. Соединенным усилиям их удалось навлечь на него подозрение в соучастии в замысле относительно возведения на престол Екатерины, после чего Бестужев попал под суд и, после следствия, тянувшагося почти целый год, был сослан в 1759 г. Падение его было торжеством французской партии. Но, в виду постоянно ухудшавшагося состояния здоровья императрицы Елизаветы, французское правительство увидело наконец необходимость попытаться снискать расположение великой княгини и в 1760 г. прислало в Петербург, в помощь Л'Опиталю, молодого и изящнаго драгунскаго полковника, барона Бретёйля, которым, в случае надобности, предполагалось заменить Л'Опиталя. В Париже, повидимому, полагали, что Бретёйлю, благодаря его наружности, удастся занять при великой княгине такое же влиятельное положение, какое выпало ранее на долю Понятовскаго. Ожидания эти, однако, не оправдались.

 

 


432

 

Присылка Бретёйля в Петербург совпала по времени с той порой, когда Франция начинала уже чувствовать утомление от Семилетней войны. Тогдашний французский первый министр, герцог Шуазёль, склонялся к мысли, что было бы хорошо, если бы удалось побудить Россию, чтобы она взяла на себя посредничество между Австриею и Пруссиею, в видах заключения между ними мира; вместе с тем, с тою же целью начаты были переговоры между Францией и Англией. Это собственно и было целью новой французской политики, стремившейся в последние годы царствования Елизаветы сблизиться с «малым двором». Бретёйлю приходилось исправить промах, сделанный в этом отношении Л'Опиталем.

Задача эта была чрезвычайно трудна, так как Бретёйль являлся представителем не только заведомой политики своего правительства, но и той, которая крылась в тайной переписке, в течение нескольких лет веденной Людовиком XV, без ведома его министров, с императрицею Елизаветой. Такую секретную дипломатию французский король вел с несколькими европейскими дворами чрез особых агентов, по виду занимавших подчиненное положение при аккредитованных послах, но всегда бывших в состоянии противодействовать переговорам последних, соответственно личных замыслам короля. Главною целью этих замыслов было сохранение Польши, в котором Людовик XV был заинтересован и по личным, и по политическим причинам. На этот счет, так же, как и в различных других отношениях, оффициальныя инструкции Бретёйля находились в противоречии с предписаниями, полученными им от короля секретно, и примирить те и другия было невозможно. Так, напр., чтобы приобресть расположение великой княгини, Бретёйлю велено было дать ей понять, что французский король готов употребить впоследствии свое влияние на польскаго короля, чтобы достигнуть возвращения Понятовскаго в Петербург, что было страстным желанием Екатерины; секретными же инструкциями ему предписывалось всеми силами препятствовать возвращению этого посланника, противодействовавшаго своим влиянием французским интересам в Польше. Кроме того, задача Бретёйля затруднялась еще и тем дурным впечатлением, которое не могла не произвести в России традиционная политика Франции по отношению к Швеции, Турции и Польше. А между тем, данныя французскому посланцу инструкции прямо показывают, что в последние годы царствования императрицы Елизаветы Франция сильно побаивалась возрастающаго влияния России и была очень заинтересована в установлении добрых отношений с нею в тех видах, чтобы держать ее, по возможности, подальше от европейских дел.

 

 


433

 

II.

 

Таково было положение Франции по отношению к России, когда, на рубеже 1761—1762 г., императрица Елизавета скончалась, и на престол вступил Петр III. Всем было известно, что новый император противник союза с Францией и вообще всего французскаго, а к прусскому королю питает дружбу. Последнее и не замедлило выразиться заключением мира с Пруссиею уже весною 1762 г., а через месяц последовало и заключение с нею теснаго союза. Что касается Англии, положение ея относительно России, перед которой она до некоторой степени скомпрометировала себя ранее союзом с Фридрихом в 1756 г., могло оказаться шатким. Настроение Екатерины относительно Англии видимо не изменилось: как, будучи великою княгиней, она не скупилась на всякия обещания перед Уильямзом, так и став императрицей, она осыпала знаками внимания новаго английскаго посла, графа Бёкингхэмшира. Однако от заключения с Англиею союза, которому прежде так сочувствовала, она стала теперь сторониться, тогда как главною целью миссии Бёкингхэмшира было именно возобновление истекшаго союза, а несколько позднее также и противодействие влиянию Фридриха Великаго, который, по окончании Семилетней войны, снова проявил крайнюю враждебность относительно Англии. Бёкингхэмшира предполагалось аккредитовать собственно при дворе Петра III, но пока он готовился к отъезду и находился в дороге, императора не стало, и на престол вступила Екатерина II.

Известие о перевороте сообщено было послом Кийсом в Лондон за несколько дней до отъезда оттуда графа Бёкингхэмшира. Кийс подробно описывал в своей депеше обстоятельства, при которых последовала кончина Петра III; таким образом, граф Бёкингхэмшир был еще до выезда в Петербург более или менее осведомлен о случившемся. В бумагах его найдена обстоятельная записка о положении дел в России в 1762 г., очевидно составленная для него лицом, обладавшим более полными сведениями, чем какими он сам мог располагать в первые дни по прибытии в Петербург. Европа полна была всяких слухов о перевороте, и графу Бёкингхэмширу, когда он, на пути к своему посту, прибыл в Копенгаген, советовали лучше переждать там, пока в России все придет в порядок; но он решил продолжать путь и в средине сентября прибыл в Петербург. Характерна следующая подробность, показывающая, какою нелестною репутацией пользовались тогда за границею русские государственные люди: британскому послу дано было 50.000 фунт, ст., с поручением употребить их согласно последующим пред-

 

 


434

 

писаниям, а в случае особой надобности распорядиться ими по собственному усмотрению, действуя однако с осторожностью и без особенной щедрости (Предместнику его, Кийсу, дано было для той же цели 100.000 ф. ст.).

Императрица уже заявила в Лондоне, чрез посла графа Семена Романовича Воронцова, о своих вполне дружественных чувствах к Англии, и потому британское правительство, посылая графа Бёкингхэмшира в Петербург, было уверено, что ему удастся достигнуть заключения договоров о союзе и о торговле, особенно в виду недостаточной пока прочности положения новой государыни.

 

 

III.

 

Граф Бёкингхэмшир попал в Петербург в такое время, когда столица была пуста, за отъездом двора в Москву.

«Я прибыл сюда — писал он лорду Гренвилю от 24-го сентября (нов. ст.) 1762 г. — вчера вечером, очень утомленный последнею частью моей поездки 1). Двор и все, что к нему принадлежит, перебрались в Москву, где в следующее воскресенье назначена коронация. Мне невозможно будет поспеть туда на эту церемонию, так как еще не прибыли морем мои экипажи, вещи и слуги, да и в Москве еще не приготовлено для меня дома. Говорят также, что и дороги в очень дурном состоянии, а лошади до того замучены проездом массы народа по этому пути, что ехать теперь невозможно. Надеюсь, однако, быть в Москве спустя два-три дня после коронации. Императрица повелела оказать послу его величества, при прибытии в Кронштадт, всевозможные знаки внимания. Депеши ваши я передал г. Кийсу».

В дальнейших депешах, писанных графом Бёкингхэмширом в первые дни его пребывания в Петербурге, он знакомит британскаго министра иностранных дел Гренвиля с несколько затруднительным положением, в котором он очутился вследствие отсутствия императорскаго двора. По совету Кийса, он сообщил о своем приезде одному из оставшихся в Петербурге сенаторов, Неплюеву. Тот немедленно прислал ему вежливейшее поздравление, извиняясь, однако, в том, что, по случаю нездоровья, не может быть у него лично. По этому поводу британский посол сделал в своей записной книжке

 

1) Дальние переезды совершались тогда крайне медленно. Так, напр., один из посланных из Лондона курьеров провел в дороге 35 дней. От Берлина до Петербурга он ехал 21 день.

 

 


435

 

следующую, не лишенную меткости отметку: «Когда русский видит себя в сколько-нибудь неприятном или затруднительном положении, он тотчас же прикидывается больным и не выходит из дома». Предполагая, что так же поступил в данном случае и Неплюев, он отклонил подученное от него вскоре после этого приглашение на обед по случаю дня рождения великаго князя, тем более, что по своей инструкции посол должен был сделать первый визит не кому иному, как канцлеру и вице-канцлеру. Фельдмаршал Миних, в январе 1762 г. возвращенный Петром III из ссылки и находившийся теперь в Петербурге, дал знать Кийсу, что если ему будет сообщено о приезде графа Бёкингхэмшира, то он тотчас же сделает ему визит, что и исполнил. «Миних, - писал Бёкингхэмшир по поводу этого посещения, — изящнейший старик, какого мне только случалось видеть. Он разсказал мне, что имел некогда честь служить Великобритании и навсегда сохранит сердечнейшую привязанность к этой стране». Кийс, с своей стороны, упоминая о возвращении Миниха из ссылки, говорит, что он вернулся вполне здоровым и в полном обладании своими умственными способностями, проникнутый глубокою признательностью к помиловавшему его императору. В бумагах графа Бёкангхэмшира сохранилось несколько писем Миниха к нему, которыя свидетельствуют, что между обоими этими лицами установились очень хорошия отношения.

Недели две британскому послу пришлось просидеть в Петербурге среди различных хлопот и ожиданий: то таможенные чиновники затягивали досмотр его прибывших вещей, то не было надежды достать лошадей на московской дороге, и потому приходилось со дня на день откладывать поездку в Москву, куда граф Бёкингхэмшир так и не попал на коронацию. Он тяготился своею дипломатическою бездеятельностью, просил Гренвиля объяснить королю, что замедление происходит не по его вине, а вместе с тем, собирал под рукою и кое-какия сведения, которыя можно было добыть тогда в опустевшем Петербурге.

«В течение нескольких дней моего пребывания здесь — писал он Гренвилю от 6-го октября (нов. ст.) — я не имел возможности, за отсутствием двора, собрать какия-либо важныя сведения. Могу, однако, сообщить вам, и притом, на основании достовернаго источника, на который, мне кажется, можно вполне положиться, следующий факт. Тотчас после происшедшаго здесь недавно переворота, императрица отправила нарочнаго к Понятовскому с воспрещением ему приезжать в Россию, причем она, однако, уверяла его в своем неизменном внимании и дружественном расположении и сообщала, что даже в том случае, если бы польский престол оказался вакантным, она употре-

 

 


436

 

бить все силы, чтобы доставить его Понятовскому, а в случае невозможности этого, — одному из членов семьи Чарторыйских. Подробности на этот счет будут переданы вам г. Кийсом, по его возвращении в Англию. Впоследствии я слышал, что польский король (курфюрст саксонский Август III) сильно занемог, что, говорят, и послужило причиною даннаго русской армии приказания оставаться в Польше». Что касается тогдашняго настроения русскаго общества, то в той же депеше граф Бёкингхэмшир передавал, что сколько он может судить на основании дошедших до него пока сведений, в народе заметны неуверенность и колебание, чем двор встревожен.

Едва к 20-му октября удалось, наконец, английскому послу добраться до Москвы, и на следующий же день он спешит поделиться своими впечатлениями с теткой, графиней Сёфок. «После девяти дней и стольких же ночей езды по отвратительнейшим в мире дорогам, покрытым едва на столько примерзшим снегом, чтобы можно было проехать, — пишет он, — мы 1) прибыли вчера в Москву, где очутились в жалком, развалившемся доме, лишенном всяких удобств, а из движимости снабженном только крысами и клопами. Как ни отвратительны, сами по себе, эти твари, мне жаль даже их, когда подумаю, какия страдания выносят оне ежечасно от суровой погоды. Это в высшей степени заманчивое здание нанято было для меня моим приятелем-соотечественником, который, для большей верности, уплатил вперед половину наемной платы. Если удастся найти какой-нибудь другой дом, я не останусь здесь. Я приехал в эту страну не ради удовольствий и собственных прихотей и не затруднился бы жить в грязной, холодной комнате, когда состою на службе у моего государя; но мне немного досадно, что после всех приготовлений, я не могу иметь обстановки, подобающей английскому послу и, тратя все получаемое от короля содержание да и значительную часть собственнаго моего дохода, не буду иметь соответствующей таким расходам представительности. У австрийскаго посла и у французскаго посланника здесь очень хорошие дома; другие посланники разместились не многим лучше моего, но так как они представители лишь второклассные, то от них никто и не ожидает, чтобы они жили на широкую ногу и имели много прислуги. Попробую, однако, относиться с усмешкой к тому, чего не могу исправить, и постараюсь, по крайней мере, как следует выполнить возложенное на меня поручение. Мой брат порядком-таки приуныл: он привык жить веселее; но я думаю, что, обжившись и пораздумав, он будет менее тяготиться своим положением».

 

1) Он поехал в Москву вместе с Кийсом и своим братом Джорджем Гобартом, впоследствии третьим графом Бёкингхэмширским.

 

 


437

 

В тот же день отправлена была графом Бёкингхемширом депеша и к Гренвилю, с сообщением о первых шагах его в Москве. Так как оказалось, что канцлер Воронцов уехал на несколько дней в деревню, то британский посол послал своего секретаря к вице-канцлеру, князю Голицыну, и к церемониймейстеру. От Голицына явился к графу Бёкингхэмширу секретарь, передавший ему поздравление с прибытием, а затем состоялось и личное свидание британскаго посла с вице-канцлером, которому он и вручил копии своих верительных грамат и приветственной речи, предназначенной для произнесения при представлении посла императрице. Голицын выразил желание, чтобы речь эта была составлена на французском языке, так как тогда и императрица могла бы ответить на нее по-французски; но Бёкингхэмшир заявил, что ему предписано произнести речь по-английски. Разставаясь с ним, князь Голицын высказал британскому дипломату удовольствие по поводу того, что он прибыл в такое время, когда петербургский двор питает столь хорошия чувства к английскому.

Прием со стороны вице-канцлера был несомненно благоприятен для английскаго посла, но аудиенции у императрицы граф Бёкингхэмшир удостоился не ранее, как через три дня, так как Екатерина II отбыла временно из Москвы для посещения некоторых монастырей. «Двор, — писал в эти дни Бёкингхэмшир Гренвилю, — несомненно находится в большом смущении. Недавно арестовано несколько лиц, в том числе гвардии полковник Измайлов, а в войсках господствуют волнение и склонность к бунту; но так как руководителя у них нет, то естественно предположить, что безпорядок скоро прекратится. Если настроение здешняго правительства таково, как мне передают, то всякому англичанину следует желать, чтобы никаких перемен в нынешнем положении не последовало. Здоровье великаго князя очень дурно, а императрица, говорят, сильно изменилась под влиянием забот и постоянной тревоги, в которой она в последнее время находилась. Все письма здесь вскрываются».

В той же депеше английский посол сообщал, что представитель Франции, Бретёйль, еще не ездит ко двору; «причины этого, — прибавлял граф Бекингхэмшир, — уже объяснены были вам в письме г. Кийса». Что именно писал Кийс, этого из бумаг Бёкингхэмшира не видно, но известно, что причиною некоторой отчужденности Бретёйля от императрицы в это время было несколько неловкое положение его перед последнею. Дело в том, что, следуя секретным инструкциям, полученным от Людовика XV, помимо министра иностранных дел, герцога Шуазеля, Бретёйль вошел с императрицею Елизаветой в переписку, которая едва ли понравилась бы Екатерине, если бы попала

 

 


438

 

к ней в руки. Поэтому он, после кончины Елизаветы, испросил себе отпуск, быть может с целью выждать в стороне, какой оборот примет дело, а может быть и с намерением поместить свои бумаги в безопасное место. Накануне отъезда, до него дошли кое-какие слухи о замышлявшемся уже в Петербурге перевороте, причем к нему поступило даже заявление о желании Екатерины получить от Франции ссуду, которая могла бы способствовать осуществлению ея планов. Но Бретёйль поступил в этом случае весьма неумело: он колебался, уклонялся от исполнения означенной просьбы и, наконец, обещал доставить деньги только под тем условием, чтобы Екатерина прислала ему письменное доказательство того, что просьба действительно исходит от нея. С этим он и уехал в июне из Петербурга, почти перед самым переворотом, оставив вместо себя в посольстве повереннаго в делах. На его запоздалое предложение денег, да еще на таком странном условии, Екатерина ответила следующею, не лишенною едкости иносказательною запиской на французском языке:

«Покупка, которую нам надо было сделать, наверное будет вскоре сделана, но гораздо дешевле, а потому в других суммах надобности нет». И с той же минуты она прекратила всякия сношения с французским посольством.

Бретёйль, хотя и узнал о происшедшей в Ропше катастрофе, находясь в Варшаве, однако, съездил оттуда еще в Вену и явился в Петербург только в начале сентября, чтобы присутствовать при короновании Екатерины II. Явился он с повинною: ему приказано было уведомить императрицу, что французское правительство сильно осуждает его образ действий, и выразить от лица французскаго короля сожаление о том, что его представитель так явно не съумел выразить истинныя чувства его величества. Людовик XV, действительно, очень дорожил установлением наилучших отношений к России, опасаясь, чтобы с воцарением новой императрицы не возобновилась тесная связь между петербургским и венским дворами 1); он еще раз написал Бретёйлю, что «единственною целью его политики относительно России служит стремление возможно более отдалить ее от европейских дел». В этих видах, Бретёйлю предписывалось способствовать образованию в Петербурге партии, а если будет возможно, то войти даже в сношения и с Иоанном Антоновичем, изыскать надлежащий способ действий при новом царствовании и тщательно следить за развитием республиканских стремлений, будто-бы, проявив-

 

1) Австро-русский договор был в 1746 г. продлен на двадцатипятилетний срок, так что с воцарения Екатерины II он мог оставаться в силе еще девять лет.

 

 


439

 

шихся — как тогда ходили слухи — в среде русскаго дворянства. «Для моих интересов, — прибавлял Людовик XV в своей секретной инструкции Бретёйлю, — выгодно вообще все, что может повергнуть Россию в хаос и принудить ее к бездействию».

Естественно, что трудность замаскирования такой программы уверениями в дружественных чувствах французскаго двора по отношению к России могла бы смутить и не такого дипломата, как Бретёйль. Отсюда и неуверенность его первых шагов при дворе Екатерины II.

Что касается графа Бёкингхэмшира, то 25-го октября (нов. ст.) 1762 г., он удостоился, наконец, первой частной аудиенции у императрицы, причем, согласно ранее выраженному намерению, произнес свою приветственную речь по-английски. Императрица ответила ему по-русски. «Я просил перевода, — пишет Бёкингхэмшир Гренвилю, — и мне сказали, что доставят его мне».

В тот же день у императрицы был вечерний прием, сопровождавшийся концертом. Британский посол играл с императрицею в пикет, она много разспрашивала его про Англию и вообще обошлась с ним чрезвычайно милостиво.

Из секретной депеши графа Бёкингхэмшира к Гренвилю от того же числа оказывается, что первая попытка его затронуть вопрос об англо-русском союзе не имела успеха. Беседуя с вице-канцлером князем Голицыным, он упомянул о том, что ему предписано королем ознакомиться с намерениями петербургскаго двора на счет возобновления союзнаго договора 1742 года, со включением в него тех изменений, какия могут оказаться нужными в виду изменившегося положения дел. «Князь, — пишет британский посол, — отвечал мне: «Да, срок этого договора, кажется, истек». На это я сказал, что если петербургскому двору желательно, то я готов войти в обсуждение проекта новаго торговаго договора, на что он немедленно возразил: «Да ведь, кажется, г. Кийсу дан проект?» Я заметил, что, сколько я слышал, проект этот настолько противен английским законам и интересам «Русской Компании», что применить его невозможно. На этом наш разговор был прерван».

Граф Бёкингхэмшир нашел, что князь Голицын отнесся к вопросу о договоре с большою холодностью, и потому решил не настаивать на возобновлении стараго торговаго трактата, а предложить новый, если не удастся изменить старый к возможной выгоде «Русской Компании». Компания же эта (английская) жаловалась на то, что иностранцам воспрещено в России торговать между собою и дозволяется вести торговлю только с русскими, тогда как русским предоставлена в Англии свобода торговать с любой нацией. Находя это крайне стеснительным, компания домогалась, чтобы теперь — если уж

 

 


440

 

нельзя дать английским купцам права свободно торговать повсеместно в России — им, по крайней мере, предоставлено было во всех русских ввозных портах и в местах жительства британских торговцев право продавать товары кому хотят, а если и этого нельзя, то хоть английским же купцам. Кроме того, компания просила допустить транзитную английскую торговлю с Персией, которая была допущена по договору 1734 г., но потом воспрещена 1). Третье ходатайство компании касалось отмены воспрещения английским торговцам в Петербурге строить лихтеры; компания ссылалась при этом на то, что русския суда «строятся дурно и недостаточны числом». Наконец, четвертое ходатайство относилось до некоторых таможенных льгот.

Графу Бёкингхэмширу предстояло употребить старание к тому, чтобы добиться, в пределах возможнаго, удовлетворения этих нужд британской торговли. В задачу настоящаго очерка не входит, однако, изложение переговоров, которые он вел по этому поводу; мы остановимся преимущественно на тех характеристиках русских государственных людей того времени, которыя разсеяны в различных депешах, письмах и записках английскаго посла.

Императрицею Екатериной он был, на первых порах, прямо очарован. Так, в ноябре, описывая в письме к лэди Сёфок один из вечеров, проведенных им во дворце, он говорит: «Наружность императрицы сильно расположила бы вас в ея пользу, но еще более понравилось бы вам ея обращение. Ея манера отличается мягкостью и

 

1) Воспрещение это было последствием недовольства русскаго правительства поступками английскаго капитана Эльтона, бывшаго инициатором персидской транзитной торговли чрез Россию. По словам Тука (Tookе, «Russian Empire»), Джон Эльтон задумал доставлять персидские товары англичанам, чрез Петербург из первых рук и, следовательно, по более дешевым ценам, чем обходились эти товары при покупке их от армян, чрез Смирну. Заручившись покровительством Надир-шаха и получив, в 1742 г., разрешение от русскаго правительства, он построил в Казани судно, нагрузил его товарами от английской фактории в Петербурге и отправился с ними в Астрахань. Прибыль, полученная им от распродажи первой партии товаров, подала ему надежду на обогащение. Новая торговля пустила корни, но Эльтон сам испортил все дело своею несообразительностью. Надир-шах задумал осуществить чрез Эльтона свои любимые планы. Он произвел его в адмиралы, дал ему вооруженное двадцатью пушками судно под персидским флагом и приказал Эльтону требовать от русских судов на Каспийском море знаков почтения к шахскому флагу, как первенствующему в тех водах. Английская фактория тщетно убеждала из Петербурга Эльтона отказаться от службы шаху, обещая ему всякия блага от британскаго двора; он предпочел остаться в Персии и деятельною поддержкою ея замысла господствовать на Каспийском море раздражил русский двор, который и воспретил англичанам вести торговыя сношения с Персией чрез Россию.

 

 


441

 

достоинством, что внушает ея собеседнику чувство непринужденности и, вместе с тем, уважение. Когда пройдет сумятица, являющаяся неизбежным последствием переворота, императрица сумеет сделать эту страну великою и могущественною — она обладает всеми нужными для этого дарованиями».

А в своих частных отметках граф Бёкингхэмшир записал свое впечатление так: «Ея императорское величество ни мала, ни высока ростом; вид у нея величественный, и в ней чувствуется смешение достоинства и непринужденности, с перваго же раза вызывающее в людях уважение к ней и дающее им чувствовать себя с нею свободно. От природы способная ко всякому умственному и физическому совершенству, она, вследствие вынужденно замкнутой ранее жизни, имела досуг развить свои дарования в большей степени, чем обыкновенно выпадает на долю государям, и приобрела уменье не только пленять людей в веселом обществе, но и находить удовольствие в более серьезных делах. Период стеснений, длившийся для нея несколько лет, и душевное волнение, с постоянным напряжением, которым она подвергалась со времени своего вступления на престол, лишила свежести ея очаровательную внешность. Впрочем, она никогда не была красавицей. Черты лица ея далеко не так тонки и правильны, чтобы могли составить то, что считается истинною красотой; но прекрасный цвет лица, живые и умные глаза, приятно очерченный рот и роскошные, блестящие каштановые волоса создают, в общем, такую наружность, к которой очень немного лет тому назад мужчина не мог бы отнестись равнодушно, если только он не был бы человеком предубежденным или безчувственным. Она была, да и теперь остается, тем, что часто нравится и привязывает к себе более, чем красота. Сложена она чрезвычайно хорошо; шея и руки ея замечательно красивы, и все члены сформованы так изящно, что к ней одинаково подходит как женский, так и мужской костюм. Глаза у нея голубые и живость их смягчена томностью взора, в котором много чувствительности, но нет вялости. Кажется, будто она не обращает на свой костюм никакого внимания, однако, она всегда бывает одета слишком хорошо для женщины, равнодушной к своей внешности. Всего лучше идет ей мужской костюм; она надевает его всегда в тех случаях, когда ездит на коне. Трудно поверить, как искусно ездит она верхом, правя лошадьми — и даже горячими лошадьми — с ловкостью и смелостью грума. Она превосходно танцует, изящно исполняя серьезные и легкие танцы. По-французски она выражается с изяществом, и меня уверяют, что и по-русски она говорит так же правильно, как и на родном ей немецком языке, причем обладает и критическим знанием обоих языков. Говорит она свободно и

 


442

 

разсуждает точно; некоторыя письма, ею самою сочиненныя, вызывали большия похвалы со стороны ученых тех национальностей, на языке которых они были написаны.

«В уединении, в котором она жила при покойной императрице, она много и охотно читала. История и интересы европейских держав близко знакомы ей. Когда она беседовала со мною об истории Англии, я заметил, что особенно поражает ее царствование Елизаветы. Время покажет, куда приведет ее желание подражать этой королеве. Чувствуя себя по части знаний выше большинства окружающих ее людей, она считает себя выше всех вообще и, ясно понимая то, чему научилась, думает, будто владеет и тем, чего не знает. Находясь на адмиральском судне в Кронштадте, под развивавшимся императорским флагом, и польщенная неиспытанным величием командования над более чем двадцатью крупными судами, она заспорила со мною о том, каким концом вперед ходит военное судно; конечно, она не была обязана знать это, но в данном случае сомнение ея оказывалось смешным».

«Много значения — говорит далее граф Бёкенгхэмшир — придают ея решимости в низложении ея супруга. Она была вынуждена либо устранить его, либо подчиниться заточению, которое, как она знала, давно уже задумывалось для нея. Люди, хорошо знающие ее, говорят, что она, скорее, предприимчива, чем храбра, и что ея кажущаяся храбрость вытекает иногда из убеждения в малодушии ея врагов, а иногда из того, что она не видит своей опасности. Несомненно, что она смелее, чем вообще бывают женщины, но мне два раза случилось видеть ее сильно испуганною без причины, именно, однажды, когда она пересаживалась из лодки на корабль, а в другой раз — когда ей послышался легкий шум в передней при дворе. Но когда нужно, она дерзает на все, и присутствие духа никогда не покидало ее во многих критических и опасных положениях. При всем том, она обладает всею, свойственною ея полу, нежностью. Взглянешь на нее и сразу видишь, что она могла бы любить и что любовь ея составила бы счастье достойнаго ея поклонника».

Далее он отмечает: «Люди, наиболее часто бывающие в ея обществе, уверяют, что ея внимание к делам невероятно велико. Она постоянно думает о благополучии и процветании своих подданных и о славе своего царствования; по всем вероятиям, ея заботою репутация и могущество России будут поставлены на такую ступень, какой никогда еще не достигали, если только она не будет слишком увлекаться взятыми издалека и непрактичными теориями, которыя черезчур охотно могут внушать ей заинтересованные или невежественные люди. Ея слабость — быть слишком систематичною, и это может оказаться уте-

 

 


443

 

сом, о который она, может быть, разобьется. Она охватывает слишком много предметов сразу и любит начинать, направлять и исправлять проекты в одно и то же время. Проявляя сама неутомимость во всех своих начинаниях, она заставляет и своих министров работать без перерыва. Они обсуждают, составляют планы, набрасывают тысячи проектов и ничего не решают. В числе лиц, пользующихся ея особенным доверием, есть люди опытные, но мало или вовсе нет таких, которые обладали бы высшими дарованиями.

«Впрочем, один из секретарей ея величества 1) имеет и знания, и острый ум, и даже прилежание, когда у него оказывается свободное для дел время после женщин и гастрономических утех, всегда составляющих его главную заботу».

Не желая затрогивать столь щекотливаго предмета, граф Бёкингхэмшир, в беседах с Екатериной, не касался переворота и заключившей его катастрофы. Но императрица нередко сама заговаривала с ним о своем покойном супруге, причем указывала на те из его недостатков, которые были причиною его гибели. Что именно говорила ему на этот счет императрица, того из записок британскаго

 

1) Тут речь идет, вероятно, о конференц-секретаре при императрице Елизавете, а потом частном секретаре Петра III, Дм. Вас. Волкове. Об этом человеке, преданном интересам Австрии, но считавшемся способным продаться кому угодно, граф Бёкингхэмшир записал в другом месте следующее: "Волков, имеющий большия способности от рождения и с юности приучившийся к деловым занятиям, быть может, более всех осведомлен относительно внутренняго положения Империи. Но замечательная распущенность его характера, вероятно, всегда будет препятствовать ему в достижении того высокаго положения, на которое он вполне мог бы разсчитывать в других отношениях. Едва-ли кто-нибудь сомневается в том, что он предал покойнаго императора, которому был очень многим обязан. Ни он, ни Вильганов, не были чужды перевороту за три дня до его совершения. Они препятствовали принятию всяких благоразумных решений в Петергофе и были вознаграждены за это". В другом месте своих заметок граф Бёкингхэмшир, сообщая о тревоге, охватившей Петра III в Ораниенбауме при получении вести об угрожающей ему опасности и о том, как он старался найти убежище в Кронштадте, говорит: „В это время Вильганов и Волков, вместо того, чтобы дать императору единственный спасительный совет — удалиться в Нарву — смущали его и тянули время, составляя и исправляя воззвание, которое они предполагали отправить в Петербург. Если бы он уехал в Нарву, к чему имел полную возможность в течение, по крайней мере, двенадцати часов, то он оставался бы там в безопасности до тех пор, пока на помощь ему не пришла бы армия из Ливонии. Прусский король успел бы спасти союзника, который являлся, в некотором роде, мучеником за свое восторженное преклонение перед королем".

 

 


444

 

посла не видно; но несомненно, что он, при преклонении перед личными качествами Екатерины II, находил в условиях ея положения объяснение перевороту.

«Навлеку ли я на себя подозрение в пристрастии — писал он, — если скажу, что безумство и неосторожность злосчастнаго императора, его несомненное намерение заточить Екатерину, его дальнейший план относительно устранения великаго князя, его неуместный поход против Дании, его низкое заискивание перед прусским королем, которое, в конце концов, должно было бы оказаться гибельным для Империи, и наконец оскорбления, которым он ежечасно подвергался со стороны оставленной им любовницы — что все это в сильной степени говорит в защиту поведения Екатерины, поскольку оно касается свержения его с престола?»

 

(Продолжение следует)


649

 

 

 

 

 

IV.

 

В отметках, которыя граф Бёкингхэмшир делал для себя, не заботясь о систематическом изложении, в разное время и даже без обозначения чисел, встречается немало характеристик также и лиц, окружавших императрицу. Некоторых из них он отмечает несколькими штрихами, наскоро, о других говорит с большею обстоятельностью, но в обоих случаях в наблюдениях его попадаются порою черты, не лишенныя интереса.

О Павле Петровиче мы находим у него следующую отметку: «Черты лица великаго князя не имеют ни правильности, ни красоты, но общее выражение его замечательно интеллигентное. На вид он изящен и танцует он, для своих лет, грациозно. Вследствие неразумной заботливости императрицы Елизаветы, при жизни которой ему никогда не давали подышать открытым воздухом, он очень тщедушен, но силы его с каждым днем прибывают. Он обладает живою понятливостью и прекрасною памятью, но не имеет выдержки в учебных занятиях; тем не менее, он более сведущ, чем обыкновенно бывают в его годы принцы; а так как мать не делает ему особенной поблажки, учителя же его способны и старательны, то он может достигнуть значительных успехов. Говорят, он очень похож по манере, а отчасти и по наклонностям, на по-

 

 


650

 

койнаго императора, особенно же тем, что очень пуглив». В депеше из Москвы, тотчас после перваго представления своего великому князю, в январе 1763 г., британский посол написал: «Сегодня утром я имел аудиенцию у великаго князя. Приветствие мое ему я произнес по-французски, и он ответил мне на том же языке. Я с удовольствием увидел, как хорошо он поправился после недавней болезни. Его речь и манера приятны и привлекательны, и держит он себя необыкновенно для своих юных лет».

Вот что записано у графа Бёкингхэмшира о братьях Орловых, четверо из которых, как известно, принимали деятельное участие в перевороте, открывшем для Екатерины доступ к престолу:

«Орловых пятеро, но старший из них (Иван Григорьевич) уклоняется от занятия видной роли, а младший (Федор), которому не больше девятнадцати лет от роду, находится за границей. Старший из остальных трех братьев, Григорий, состоит любимцем своей императрицы и первым человеком в русском царстве, насколько он поставлен в это положение сделанным ему императрицею отличием. Она от душа желает видеть его великим, чтобы личное пристрастие ея к нему могло быть оправдано одобрением публики. Он не располагает преимуществами хорошего воспитания, но, если оставить это без внимания, не роняет себя в разговоре об обыденных предметах. Судя по тому, что было случайно высказано им в частном разговоре со мною, он считает искусства, науки и производство изящных вещей вредным для большой и могущественной страны, находя, что они разслабляют ум и тело людей; он считает за лучшее оказывать содействие только земледелию и производству предметов необходимости, которые могли бы быть вывозимы в необработанном виде. Англичан он любит, так как считает их народом откровенным и мужественным, особенно на основании слышанных им разсказов о цирке Браутона, представления котораго вполне соответствуют вкусам его семьи. Раз он предлагал взять на себя устройство кулачнаго состязания в Москве, на котором намеревалась было присутствовать и императрица, пока ей не сказали, как серьезно относятся к боксу англичане.

«В начале возвышения Григория Орлова, императрица говорила, что сама воспитает и обучит его 1). Она успела научить его думать

 

1)В одной из своих начальных депеш граф Бёкингхэмшир, говоря об этом любимце Екатерины II, замечал: „Полагают, что он не вмешивается в государственныя дела, но ея императорскому величеству доставляет удовольствие всякий оказываемый ему знак внимания. Не стану решать, чем вызывается оказываемое ему предпочтете: благодарностью или склонностью, но очевидно, что она хочет видеть его отличенным".

 

 


651

 

и разсуждать, но думать неправильно и рассуждать неверно, так как природа снабдила его лишь тем светом, который слепит, но не указывает пути. Более чем вероятно, что она находит теперь, что было бы лучше оставить его таким, каким она застала его и считала тогда достаточным для оправдания оказаннаго ему предпочтения. В последнее время он принял ужасно надутый и грубый вид, что вовсе несвойственно его характеру. Он одевается небрежно, курит, часто ездит на охоту и не на столько пренебрегает встречными красавицами, на сколько следовало бы из политики и из благодарности. Говорят, но ложно, будто особа, которой он должен бы посвящать всю свою внимательность, не обращает внимания на преходящия неверности. Одна из тех женщин, которыя, не будучи хорошенькими, нравятся своею молодостью и Бог весть чем еще, была некоторое время отличаема графом Орловым, и все-таки ее часто допускали к участию в частных загородных поездках. Так как эта дама постоянно бывала в моем доме и называла себя моею приятельницей, то я заговорил с нею в шутку об этом предмете. Она отвечала, что, как мне должно быть известно, она питает страсть к другому мужчине и что благоразумие должно побуждать ее к расхолаживанию Орлова, что она и делает в возможно пристойной форме; по ея словам, недавно, на даче, Орлов пытался взять ее силою; в это время в комнату вошла императрица и, увидев некоторое смущение дамы, подошла к ней сзади и шепнула ей через плечо: «Не смущайтесь, я уверена в вашей скромности и внимательности ко мне. Не бойтесь, что причините мне неприятность; напротив, я считаю себя обязанною вам за ваше поведение».

«Граф Орлов состоит одним из трех флигель-адъютантов императрицы. Во время дежурства они командуют всеми войсками в окрестности. Он капитан Кавалергардскаго и полковник Конно-Гвардейскаго полков, стоит во главе комиссии по устройству дел колонистов, состоит кавалером всех орденов и камергером.

«В годовщину своего восшествия на престол, императрица сказала мне, что накануне, вечером, она обдумывала, в которой из своих должностей следует графу Орлову выступить на этом празднестве, и решила, что появление его в качестве ея адъютанта наиболее отличит его, так как поставит его во главе всего торжества.

«Следующий брат, Алексей, — великан ростом и силой (самый меньший из этих трех братьев имеет рост в шесть футов). Он говорит по-немецки, но не знает по-французски, и — может быть потому, что сознает свое менее важное значение — более общителен и доступен, чем старший брат. Относительно того, который из них обоих выше по уму, мнения расходятся, но спорить об

 

 


652

 

этом значит спорить о пустяках; обоих надо считать за молодых офицеров, получивших воспитание как бы в Ковент-Гардене, кофейнях, трактирах и за биллиардом. Храбрые до крайности, они всегда считались, скорее, людьми смирными, чем склонными к ссорам. При своем неожиданном возвышении, они не забыли своих старых знакомств и вообще обладают большою долей того безпринципнаго добродушия, которое располагает людей оказывать другим небольшия услуги без ущерба и хлопот для себя, и хотя они способны на самыя отчаянныя затеи, когда дело идет о чем-нибудь очень важном, однако, отнюдь не станут творить зла ради самого зла. Они ничуть не мстительны и не стремятся вредить даже тем, кого не без причины считают своими врагами. В продолжение опалы генерала Чернышева, они были самыми горячими ходатаями за него, хотя не могли сомневаться в его враждебности к ним. Однако, всякий, кто попытался бы добиваться привязанности императрицы, подвергся бы большой опасности, если бы не стал действовать с величайшею осмотрительностью; ему надо было бы озаботиться тем, чтобы минута одержаннаго им успеха совпала с минутой на столько сильной опалы Орловых, при которой они были бы уже не в силах коснуться его. Не очень давно некий молодой человек хорошего круга, внешностью и манерой своей сильно располагавший в свою пользу, обратил на себя особенное внимание императрицы. Некоторые из друзей Панина, бывшие также и его друзьями, поощряли его добиваться цели. На первых порах он последовал было их совету, но вскоре пренебрег блестящею участью, которая, казалось, открывалась перед ним. Было довольно естественно предположить, что такая непоследовательность в его поступках вызвана была его любовью к одной даме, с которою он жил в тесной связи еще с той поры, когда, при отсутствии корыстных видов, любовь и обладание составляют все на свете; но потом он сознался по секрету близкому родственнику, что он побоялся угроз, высказанных Орловыми по адресу всякаго, кто вздумает заместить их брата, и не имел достаточно честолюбия, чтобы рискнуть жизнью в своей попытке.

«Самый младший из находящихся в России братьев, Федор, составляет гордость и украшение семьи. Если бы какая-нибудь путешественница захотела описать его наружность, она сказала бы, что в нем черты Аполлона Бельведерскаго сочетались с мускулами Геркулеса Фарнезе. Речь его легка и свободна, манеры приятны. В настоящее время он может лишь мало разговаривать с иностранцами, потому, что с трудом объясняется по-французски. Императрица дала ему должность, и он, говорят, проявляет усердие и ум. В то время когда для братьев его сказались последствия их личных достоинств

 

 


653

 

и услуг, он был еще слишком молод, чтобы чему-нибудь научиться; но со временем он может оказаться годным для высших должностей и затем оказать, в пору упадка, поддержку братьям, счастливыя начинания которых возвели его наверх».

Из числа других лиц, очерченных графом Бёкингхэмширом, остановимся на личности канцлера, Михаила Илларионовича Воронцова, начало видной служебной карьеры котораго относится, как известно, к царствованию императрицы Елизаветы. Состоя при ней камергером, он был одним из главных участников заговора, последствием котораго было ея вступление на престол. В 1744 г., по назначении канцлером Бестужева, служившаго, при Анне Иоанновне, посланником в Гамбурге, а потом в Копенгагене, Воронцов получил должность вице-канцлера и, говорят, пользовался у Елизаветы большим доверием, чем Бестужев, место котораго и занял в 1758 г. Пост канцлера он сохранял и в царствование Петра III. Так как при Елизавете он держался в стороне от придворных интриг, то сохранил также и расположение Екатерины, которая, впрочем, не особенно доверяла ему, хотя и оставила его, по восшествии своем на престол, канцлером.

«Канцлер — говорит посол — отличается непринужденным обращением и приятною манерой, свойственной людям знатнаго происхождения; он человек слабый, боязливый, честный лишь наполовину и, как министр, полон предубеждений, малодеятелен и медлителен. Его телесное и душевное состояние одинаково неблагоприятны, чему, быть может, не мало способствует безпорядок в его домашних делах, происходящей отнюдь не от того, что он много тратит, а от того, что по лени и невниманию он дает сильно обворовывать себя. Жена его, по внешности, держит себя с сердечною непринужденностью хозяйки хорошо поставленного дома, но, в сущности, очень лукава и в прежнее время достигала больших успехов своими хитростями. Как она, так и ея дочь, графиня (Строганова) предаются излишествам: первая любить игру, а вторая мужчин» 1).

 

1) На хитрость жены канцлера мы встречаем указание также и в одной из депеш британского посла Кийса к Гренвилю (от 12-го июля нов. ст. 1762 г.). Сообщая о представлении Воронцова с женою ко двору вскоре после совершившагося переворота, посол передает, между прочим, следующую подробность: "Жена канцлера не была при дворе с воскресенья (так как до самаго конца оставалась в сношениях с императором и даже была с ним в Кронштадте); целуя руку императрицы, oнa сняла с себя ленту св. Екатерины и, подавая ее ея величеству, сказала, что никогда не просила этого знака отличия и теперь кладет ее к стопам императрицы. Императрица, однако, с величайшею любезностью взяла ленту и собственноручно снова возложила ее на графиню Воронцову".

 

 


654

 

Постоянно испытывая денежный затруднения, граф Воронцов не затруднялся прибегать порою к щедрости английскаго короля. В депеше графа Бекингхэмшира, от 19-го января 1763 г., мы находим, между прочим, следующия характерныя строки: «Канцлер просит меня повергнуть его чувства к стопам его величества и его уверение в глубокой признательности королю за милостивый (как он слышал) отзыв о нем, а также и за милостивый прием, оказанный его величеством племяннику канцлера 1). В субботу вечером он вручил мне несколько бумаг, заключающих в себе, по его словам, ведомость об убытках, причиненных русским английскими каперскими судами, причем прибавил, что и сам он понес значительныя потери, в виде различных, посланных ему из Франции ценных вещей. Он заметил, впрочем, что упоминает об этом не с целью просить вознаграждения, а только желал бы, чтобы об этом было представлено на милостивое усмотрите его величества. Он намекнул также на свои большие долги и на то, что состояние здоровья препятствует ему справляться с трудностями служебных занятий. Я сказал ему, что доведу до сведения его величества то, что им сказано. Просматривая врученныя мне им бумаги, я нахожу, что просимая им сумма не превышает тысячи пятисот фунт. стерл., хотя он определял ее мне в две тысячи. Если его величеству будет угодно повелеть произвести эту уплату, то, судя по тону, в котором говорил проситель, я полагаю, что уплата эта будет сочтена за большое одолжение». Несколько далее, британский посол говорит в той же депеше: «В случае заключения торговаго договора на условиях, угодных его величеству, я полагал бы уместным сделать подарки графу Орлову (любимцу императрицы), Бестужеву, Панину и вице-канцлеру. Благоволите уведомить меня о воле его величества на этот счет. Я должен прибавить, что разход этого рода, быть может, и не безусловно необходим, хотя здесь слишком привыкли к подаркам».

Граф Бекингхэмшир дает попутно небольшую характеристику и сотрудника графа Воронцова, вице-канцлера Александра Михайловича Голицына. Известно, что Голицын состоял русским послом в Лондоне в последние годы царствования Георга II и уже получил было верительныя граматы, которыми русское правительство аккредитовало его при дворе Георга II, как в феврале 1762 г. он вызван был в Петербург, на должность вице-канцлера. Пост этот он занимал до 1775 г., имея вообще мало значения, а под конец обратившись даже просто в орудие в руках Екатерины и графа Панина.

 

1) Послу в Лондоне, Семену Романовичу Воронцову

 

 


655

 

Голицын был ненавистником Пруссии и желал союза с Франциею, правительство которой и рассчитывало поэтому на его содействие в заключении франко-русскаго союза, в связи с союзом с Австрией, хотя и знало, что вице-канцлер никакого значения не имеет.

«Русския дамы — пишет граф Бёкингхэмшир — следуя примеру английских, считают вице-канцлера красивым господином; но дома он не проявил такой политической галантности, как в Лондоне, где, смешивая дело с удовольствиями, он одновременно приобретал и сведения, и значение. Теперь у него нет ни сведений, ни значения. Когда он был послом в Англии, его очень отличала жена ганноверскаго посланника, доставлявшая ему возможность снабжать русский двор самыми достоверными сведениями. Вследствие этого, его сочли дома за человека, одареннаго великими способностями, и назначили вице-канцлером, хотя в то время никто в России и не подозревал характера тех дарований, которыя доставили ему такой знак одобрения».

Никиту Ивановича Панина, назначеннаго в 1760 г. воспитателем великаго князя Павла Петровича, а ранее занамавшаго посольские посты в Копенгагене и Стокгольме, граф Бёкингхэмшир застал в Петербурге в возрасте лет под пятьдесят, с званием перваго члена коллегии иностранных дел. О нем британский посол сделал для себя следующую отметку: «Панин рано стал заниматься делами и, вследствие привычки, приобрел до некоторой степени прилежание. Проведя несколько лет в Швеции, он особенно хорошо знаком с делами севера. Система, которую он усвоил и отказаться от которой никогда не заставит его ничто, кроме невозможности выполнить ее вследствие несочувствия к ней других держав, заключается в том, чтобы, для отпора союзу между австрийским и бурбонским домами, создать тесный союз России, Англии, Голландии и Пруссии, a ради еще большаго усиления этой лиги, держать Швецию в состоянии бездеятельности и побудить Данию к расторжению ея связей с Францией. Перваго он думает достигнуть путем постояннаго поддержания вражды между соперничествующими партиями, а второго посредством отказа от притязания на герцогство Голштинское, к чему он разсчитывает склонить великаго князя по достижении им совершеннолетия 1).

«Его героем — говорит далее граф Бёкингхэмшир — является прусский король, хотя он не настолько ослеплен пристрастием, чтобы не видеть многих недостатков, омрачающих личность этого госу-

 

1) Это было причиною продолжительной распри между герцогами Голштейн-Готорпским и датскою королевскою фамилией, которая принадлежала к старшей ветви Голштинскаго дома.

 

 


656

 

даря. Его считают человеком честным и чистым. Сознавая, что за ним установилась хорошая репутация, и дорожа ею, он не решится свернуть с той дороги, идя которою он заслужил доброе имя. Для блага России и спокойствия и благополучия государыни, было бы очень желательно, чтобы Панин и Орлов жили в дружбе между собою, если бы только дружба эта не была несовместима с мыслью о браке, которую говорят, все еще питает этот молодой человек 1) — мыслью, способствовать которой Панин никак не может без вреда для своей репутации, не рискуя своею популярностью и не отклоняясь от обязанностей лежащаго на нем долга, который, по мнению встревоженной нации, только им одним может быть исполнен надлежащим образом. По натуре он ленив и чувствен. Задушевною его любимицей является княгиня Дашкова. Он говорит о ней с нежностью, видится с нею почти в каждую свободную минуту и передает ей важнейшия тайны с таким безпредельным доверием, какое едва ли следовало бы министру оказывать кому-либо. Императрица, узнав об этом и справедливо встревожившись тем, что подобныя сведения сообщаются особе, которая, вследствие своего безпокойнаго, пронырливаго характера и ненасытнаго честолюбия, обратилась из ея закадычнаго друга в самаго закоренелаго врага, заставила Панина дать обещание, что он никогда не будет говорить с княгиней Дашковой о государственных делах. Он дал слово, но в этом случае нарушил его. В виду полученнаго об этом сведения, а также некоего извещения о том, что княгиня прибегает ко всевозможным ухищрениям, чтобы возстановить как Панина, так и многих других против нея лично и против ея управления 2), императрица решила выслать ее из Петербурга».

Уже по этим немногим словам, брошенным мимоходом о будущей президентше Академии, достаточно видно, что княгиня Дашкова не пользовалась сочувствием графа Бёкингхэмшира. Очерк, посвященный им княгине особо, подтверждает это. «Княгиня Дашкова — записал он — замечательно хорошо сложена и производить приятное впечатление; имя этой дамы — как она того и желает — безспорно будет упоминаться в истории. Когда в ней бурныя страсти на несколько минут засыпают, лицо ея нравится, и манера становится способною возбудить те чувства, которыя едва ли когда-либо были изве-

 

1) Т. е. о брак с императрицей, которому противились канцлер Воронцов, Панин и Разумовский.

2) Княгиня Дашкова, в своих „Записках", приписывает эти обвинения клевете со стороны Орловых, с которыми у нея установились неприязненныя отношения со времени смерти Петра III, в виду, будто бы, несочувствия Дашковой заговору.

 

 


657

 

даны ею самою. Но хотя лицо ея красиво и черты не имеют ни малейшей неправильности, однако, характер его вообще таков, какой пожелал бы схватить искусный художник, желая написать одну из тех знаменитых дам, изображениями утонченной жестокости которых полны трагические иллюстрированные журналы. При ея черствости и превосходящей всякое описание смелости, первою ея мыслью было бы освободить, при помощи самых отчаянных средств, человечество, а второю — обратить его в рабов. Если бы когда-либо обсуждалась участь покойнаго императора, ея голос неоспоримо осудил бы его; если бы не нашлось руки для выполнения приговора, она взялась бы за это. В одном только случае она отдала долг человеческому чувству, именно, когда пролила слезу по случаю потери ея в высшей степени милаго мужа. Это был человек, котораго по всей справедливости любили и сожалели государыня и все знавшие его. Особенно отличали его дамы; до женитьбы он был чрезвычайно близок с двумя старшими сестрами своей жены 1). Она хитростью за ставила его жениться на ней, чего он вовсе не имел в виду делать: для этого она подстроила так, чтобы дядя ея, канцлер Воронцов, застал их обоих вместе. Как только он вошел, она заявила ему, что князь только-что сделал ей предложение; молодой человек, растерявшись или побоявшись канцлера, не решился противоречить ей.

«Княгиня много читала, обладает странною подвижностью тела и ума и с большою легкостью схватывает мысли».

В своих заметках граф Бёкингхэмшир уделил место и Бестужеву (Алексею Петровичу), бывшему канцлеру, возвращенному из постигшей его в 1759 г. ссылки Екатериною, вскоре по ея воцарении. Старик этот, в год возвращения в Петербург уже перешагнувший семидесятилетний возраст, не пользовался при новой императрице заметным влиянием; тем не менее, иностранные дипломаты не пренебрегали связями с ним. Британский посол охотно поддерживал с ним сношения, хотя, конечно, не мог не знать, как неодобрительно отзывались о нравственных качествах Бестужева почти все писавшие о нем иностранцы. Личность его он очерчивает лишь бегло, в общих словах. «Имя Бестужева — пишет он — слишком хорошо известно в политическом мире, чтобы стоило останавливаться на описании его характера. В начале он обладал довольно живым темпераментом, а благодаря продолжительному опыту приобрел общее

 

1) Дочерьми Романа Иларионовича Воронцова, брата канцлера, — Марией (впоследствии графиня Бутурлина) и Елизаветой, бывшей сожительницею Петра III, по смерти котораго она была выслана на житье в отцовское имение, вместе с отцом. Потом она вышла замуж за Полянскаго.

 

 


658

 

знакомство с европейскими делами. Хотя он до крайности распутен, бесстыден, лжив и корыстолюбив, однако преобладающею его страстью является стремление передать свое имя потомству. Это побуждает его рисковать в последние дни жизни навлечением на себя новой опалы и тратить остатки своего существовали на слабую борьбу, с целью приобресть положение, котораго он, за физическою и умственною дряхлостью, занимать не может. Он всегда был креатурою австрийскаго дома, и система его заключалась в противодействии Франции, а так как падение его было вызвано именно французским двором, то его первоначальное нерасположение к этой державе обратилось в закоренелую вражду. Несмотря на последний политический переворот и на те изменения в отношениях между европейскими державами, которыя совершенно изменяют их взгляды, он держится своих старых понятий с таким же упорством и нежеланием убедиться, каким в недавнее время отличались и более его способныя головы. Он считался и сам всегда выдает себя за приверженца Англии, но когда он увидел, что ея виды уже не угодливы по отношению к австрийскому дому, это единство его интересов с нашими тотчас прекратилось, все прежния заявления были им забыты, и пресеклись все обязательства, которыя лежали на нем вследствие щедрости Авглии».

Граф Бёкингхэмшир сам не чуждался деловых сношений с Бестужевым, на что указывают многия места посылавшихся им в Лондон депеш. Но уже на второй год после своего прибытия в Петербург, он увидел, что от Бестужева английское правительство едва ли может ожидать полезных услуг в деле о заключении если не союзнаго, то хоть одного торговаго договора. Мнение это было высказано им в февральской депеше 1763 г. по следующему поводу. Находясь в сношениях с Бестужевым, британский посол, в ответ на одно из предложений последняго, обратился к нему в декабре 1762 г. с нотою, в которой говорил, что так как императрица пожелала отложить обсуждение вопроса о союзном договоре впредь до заключения общаго европейскаго мира, то в данную минуту было бы, повидимому, неуместно вновь затрогивать этот вопрос. Что же касается договора торговаго, то Англия, по словам посла, была бы очень обязана Бестужеву, если бы он постарался ускорить его заключение на основе тех предложений, которыя были представлены ему несколько дней тому назад. На сделанное им сообщение о том в Лондоне, граф Бёкингхэмшир получил от сент-джемскаго кабинета депешу с извещением, что король удивлен тем, что он сам отказался, на основании слов императрицы, от немедленных переговоров о возобновлении оборонительнаго союза 1742 г., когда

 

 


659

 

это было ему предложено из такого несомненнаго источника. Король желал, чтобы это упущение было возможно скорее исправлено и чтобы граф Бёкингхэмшир при первом случае известил Бестужева о желании короля немедленно вступить в союз с императрицей и в этих видах возобновить оборонительный договор 1742 г., срок котораго истек в 1759 году. Вместе с тем, британскому послу предписывалось побудить Бестужева к тому, чтобы он добыл точный проект условий, на которых императрица согласится уладить это дело.

Граф Бёкингхэмшир, по получении этой вести, поспешил оправдать свой поступок, вызвавший неодобрение со стороны короля. 23-го февраля 1763 года, он послал из Москвы лорду Гэлифаксу в Лондоне следующую конфиденциальную депешу: «Так как выраженное его величеством неодобрение посланной мною г. Бестужеву ноты ставит меня в крайне неприятное положение, то надеюсь, что мне извинят попытку до некоторой степени оправдать свои действия. По тому, каким образом доставлено было мне от г. Бестужева известие, мне показалось, что ему неизвестно об отказе ея величества возобновить теперь же союзный договор, а потому я естественно заключил, что он вовсе не был уполномочен императрицею делать предложение на этот счет. Я не предполагал, да и не мог предполагать, чтобы императрица стала 2-го декабря предлагать то, что было формально отвергнуто ея министрами 22-го ноября. Я приписал поступок Бестужева единственно разсчетам его на собственную выгоду, т. е. на получение новых милостей, уже так часто получавшихся им от Англии; из депеши же моей, при которой я препроводил в Лондон копию означенной моей ноты, можно видеть, что я сомневался в его способности быть существенно полезным для нас. Из того, что я писал в моей депеше от 20-го февраля, также видно, по тем сведениям, которыя он желал получить от меня, что собственныя его сведения не особенно полны, а необыкновенная сдержанность его в отношениях со мною при посторонних, а также его всегдашняя таинственность убеждают меня еще и в том, что императрица ничего не знает о нашей с ним переписке». Поясняя затем, что при написании ноты к Бестужеву он не сомневался, что императрица никогда не узнает ея содержания, граф Бёкингхэмшир прибавляет: «Достоверно, что лицо, передавшее Бестужеву эту ноту, видело, как он, прочитавши, тотчас же сжег ее». Затем он пишет: «Из вашей депеши я вижу, что вы считаете г. Бестужева действующим и влиятельным министром и что, с этой точки зрения, его величество повелевает мне обращаться чрез него к императрице. Но из сказаннаго выше вы усмотрите, что к этому я прибегнуть не могу. Тем не менее, чтобы ни на ми-

 

 


660

 

нуту не откладывать исполнения, по мере моих сил, повелений его величества, я немедленно известил г. Бестужева письменно, что, в силу полученных от моего двора новых инструкций, я ходатайствую о возобновлении договора о союзе и прошу его всеми силами способствовать мне в переговорах по этому поводу. Вместе с тем, я настоятельно попросил его сообщить мне, не было ли говорено ему императрицей чего-либо об этом предмете. Он ответил мне, что посланное им мне сообщение исходило лично от него и что по вопросу о союзном договоре у него не бывало разговоров с императрицею ни тогда, ни после того».

 

 

V.

 

Сопоставление между собою отзывов графа Бёкингхэмшира о различных лицах, с которыми ему приходилось видеться при дворе Екатерины II, показывает, что он был вообще не высокаго мнения о тогдашних русских государственных деятелях. Уже спустя два месяца со времени своего прибытия в Петербург, он писал лорду Галифаксу, занимавшему тогда пост хранителя печати (Lord Privy Seal), что чем больше он знакомится с этими людьми, тем менее пригодными кажутся они ему для управления делами такого большого государства, как Россия.

«Канцлер — сообщал он — с вида и по обращению человек высокаго рода, но если у него и были когда-либо дарования, то они сильно понижены, а по физической и умственной разслабленности он неспособен к такому напряженному труду, какого требует его положение... Вице-канцлер так долго жил в Англии, что мне не нужно говорить вам что-либо об его характере, способностях или связях. Бестужев стар, а на вид еще старше своих лет. Если он еще способен работать, то долго продлиться это не может; говорят, будто советы его много значат, а по его поведению со мною видно, что ему хотелось бы, чтобы и я так думал. Панин, который, кажется, из всех русских наиболее пригоден для занятия перваго места, вероятно, разделяет с Бестужевым доверие императрицы. Но по всем моим наблюдениям и по тем сведениям, которыя я мог получить, значительно выше всех в этой стране сама императрица. Связанная взятыми на себя в последнее время обязательствами, сознавая трудность своего положения и боясь опасностей, которыми она наверное считала себя до сих пор окруженною, она не может пока решиться

 

 


661

 

на самостоятельныя действия и освободиться от тех из окружающих ее лиц, к характеру и способностям которых она должна относиться с презрением». В связи с этою последнею мыслью, высказанною в оффициальной депеше, мы находим в частных отметках посла следующия строки: «если бы императрица не боялась, а также и не любила, если бы она не думала, что для ея безопасности необходимо, чтобы Орловы находились в зависимости от ея милости, а вместе с тем, если бы она не опасалась их решимости в случае немилости, то она, будучи окружена все своими же креатурами, быть может, сбросила бы иго, тяжесть котораго она по временам чувствует».

В переписке с лэди Сёфок, английский дипломат делился со своею теткой преимущественно впечатлениями своей светской жизни в высшем петербургском кругу. Он и сам, конечно, бывал на придворных балах и празднествах, устраивавшихся в ту пору очень часто, и у себя принимал высоких гостей, не скупясь на расходы. В феврале 1763 г., он описал тетке маскированный бал на полтораста человек, бывший в его доме и удостоившийся посещения императрицы.

«Не зная наверное — сообщал он, — сумеет ли моя прислуга устроить все, как следует к этому собранию, я не хотел писать ея величеству приглашение прямо, а позаботился устроить так, чтобы пригласительные билеты попались ей на глаза. К ужину село за стол сто шесть персон, а было бы места и для большаго числа лиц. Сколько я слышу, все общество осталось довольно вечером; я же могу только сказать, что по-моему все могло бы быть устроено лучше. Прислуга моя оказалась далеко не настолько расторопною, как я бы желал, и если бы я сам не был отчасти метрдотелем, слуги, пожалуй, напутали бы еще больше. Этого я и ожидал, в виду спешности, с которою мне пришлось набирать совершенно новый персонал прислуги. Я уверен, что здесь самое дорогое для кармана место в Европе и, вместе с тем, такое, где для того, чтобы жить на сколько-нибудь приличную ногу, необходима самая яркая показная сторона. У всех русских есть даровые собственные слуги и даровая провизия, за исключением вин: никто из не бывавших здесь не может представить себе, сколько мясных блюд и дичи подается у них на стол, а такое же изобилие они надеются встретить и в домах иностранцев, не принимая в соображение разницы положения. У нас теперь всякий вечер маскарады 1) — то при дворе, то в каком-нибудь частном доме; в 10 часов подают горячий ужин из трех блюд и десерта;

 

1) Письмо писано на маслянице.

 

 


662

 

потом следуют менуэты, кадрили, мазурки, пока все не перестанут танцовать, вследствие физической невозможности продолжать танцы. Мало кто остается сидеть, так как всякий, кому не стукнуло семидесяти лет, водит полонез. Все придворныя дамы заморены до-смерти и из четырнадцати фрейлин тринадцать уже захромали. Через две недели веселье сменится сильнейшею набожностью. У русских, кто строго соблюдает посты, да крестится по двадцати раз в день, тот и добрый христианин».

Но если граф Бёкингхэмшир писал тетке на такия темы лишь с целью развлечь ее светскими новостями, то лорду Галифаксу он сообщал о придворных празднествах в более тонких видах. Описав ему вечер, данный во дворце 9-го февраля, он (как сам известил его позже) разсчитывал на то, что письмо его будет вскрыто и произведет приятное впечатление при дворе 1). Депешу свою от 10-го февраля он заключил следующими словами: «В заключение, не могу не сообщить вам о вечере, на котором я присутствовал вчера. Во дворце, в присутствии императрицы, давали русскую трагедию, исполненную в великолепном зале, где для этой цели устроена была сцена со всеми нужными декорациями. Сюжет пьесы заимствован из русской истории и, сколько я могу судить по прочитанному мною неправильному французскому переводу, мысль и разговоры в пьесе сделали бы честь любому автору в любой стране. Графиня Брюс 2) съиграла главную роль с таким умом и с такою непринужденностью, какие редко встречаются даже между настоящими актрисами. Две другия роли были изумительно хорошо исполнены графом Орловым и сыном покойнаго маршала Шувалова. Внешность Орлова

 

1) Он несколько раз указывал на то, что все его письма, как ему достоверно известно, перлюстрируются. Из разговоров с императрицею ему случалось убеждаться, что она была знакома с содержанием его депеш.

2) Об этой графине Брюс граф Бёкингхэншир оставил в своих записках следующий отзыв: «Хотя графине Брюс больше тридцати лет, однако, она является первым украшением петербургскаго общества. Она хорошо одевается, порядочно танцует, бегло и изящно говорить по-французски, прочла с дюжину драматических произведений и столько же брошюр и питает понятное пристрастие к нации, которой обязана всеми своими приобретенными совершенствами. Она не сторонится от ухаживаний, но скромна в выборе лиц, к которым благоволит; привязанности ея всегда подчинены разсудку, и она внимательно следит за привязанностями своей повелительницы, причем останавливает свое внимание на людях, состоящих в такой связи с временщиком даннаго часа, которая неизбежно вводит ее в круг сокрытейших тайн и в светское общество. Так, когда Понятовский был в России, она отличала Чарторыйскаго, а теперь отличает Алексея Григорьевича Орлова».

 

 


663

 

поразительна 1). После трагедии исполнен был фрейлинами и несколькими девицами из высшаго дворянства балет. Я думаю, стольких изящных женщин никогда еще не бывало на сцене, и должен прибавить, что столько их найдется не во многих странах. Особенно отличились дочь канцлера графиня Строганова, графиня Нарышкина и молодая лэди, дочь бывшаго в Англии полковника Сиверса, да еще дочь обер-гофмаршала. Оркестр состоял из дворян. Изящество и великолепие всего этого вместе были таковы, что отзыв о них, который мог бы показаться умышленно преувеличенным, будет только справедлив. Если принять во внимание, как немного лет прошло со времени введения в этой стране благородных искусств и как мало они с тех пор культивировались, то покажется необычайным, что в каких-нибудь несколько недель мог быть задуман и исполнен такой спектакль. За два дня перед тем, на той же сцене дана была «Zaire» Вольтера; исполнители, особенно же молодая особа, игравшая заглавную роль, вполне заслужили рукоплескания».

Отметим кстати общий отзыв графа Бёкингэхмшира о том слое, русскаго общества, в котором ему довелось вращаться. Отзыв этот — правда, довольно поверхностный — мы находим в одном из его писем, отправленных им к лэди Сёфок по окончании описанных выше масляничных развлечений. «Масляница кончилась — пишет он. Девы, жены и вдовы в трауре. На смену оживленным танцам, красивым туалетам, веселым пиршествам и галантным офицерам явились грибы, соленые огурцы, молитвы и священники. На первой неделе поста правоверные русские воздерживаются от всего земного, к чему тянет врожденная человеку чувственность. Всех больше страдают женщины: им нельзя носить никаких украшений, нельзя надевать ничего такого, что хотя бы слабо напоминало красный цвет; все розы их должны увянуть. Для поддержания жизни им оставлены только вера, надежда и размышление — вера в верность их обожателей, надежда — на то, что прежния очарования вернутся, а разсуждение — о минувших удовольствиях. Я не дал общему потоку вполне увлечь меня, но за компанию спустился к его краю. Чтобы дать вам в нескольких ясных словах правильное понятие о том, что прошло, скажу вам: императрица, путем великолепия, затрат и собственным примером старалась научить своих подданных развле-

 

1) Хитрый дипломат недаром похвалил здесь Орлова: он сам же писал в одной из своих депеш: «пристрастие императрицы к графу Орлову и отличие, которое она ему оказывает, возрастают с каждым днем. Он не злоупотребляет пока этим, но робкое поклонение, всегда оказываемое русскими фаворитам, может побудить его к тому».

 

 


664

 

каться. Они вначале немножко неуклюжи и на путь утонченных удовольствий вступают с такою же осторожностию, с какой лесные олени выходят на неизведанное еще пастбище; но потом они начнут пастись. Я употребляю все зависящия от меня средства, чтобы жить с русскими в ладу; долго живущие здесь иностранцы говорят, будто это невозможно. Однако, я достиг такого успеха, что несколько дней тому назад я и мой брат оказались единственными из иностранцев, приглашенных на очень приятный бал и ужин. Впрочем, не стану особенно кичиться этим одним случаем; но к чему бы он ни повел, я, в силу моего положения здесь, в некотором роде обязан делать попытки, а делать их, право, доставляет развлечение. Виды мои при этом вовсе не сложны: я стараюсь только убедить русских, что понятия об обществе у англичан, по меньшей мере, так же хороши, как у французов; мне хочется несколько ознакомиться с их обычаями и мнениями, да и самому проводить время приятно. В посту мне придется мало видеться с ними, а на первой неделе и вовсе не видеться, потому что они буквально обязаны запереться со своими священниками и ничего не есть, кроме растительной пищи. Сперва удовольствия, а теперь покаяние безусловно положили конец всяким делам, но я надеюсь, что на будущей неделе переговоры наши возобновятся».

Если в этом письме английский дипломат не сгустил преднамеренно красок, с умыслом позабавить свою тетушку, то набросанная им картинка говеющей знати екатерининскаго времени может быть принята к сведению, в смысле беглой характеристики одной из сторон придворнаго быта XVIII столетия.

 

А. П. Редкин.